Пётр Паламарчук – Золотой Оклад или Живые Души. Книга чудес (страница 40)
Светло-бежевые, прилежно подобранные в тон одежонки приобрели благородно-коричневый цвет; и когда сиделец на вешалке удивился, отчего это плащ такой тяжелый, небрежный ответ гласил: «Моросит, знаете ли…»
Занимаясь в отделе рукописей, пришлось, правда, переменить пару стульев — под них текло; да ничего, за день удалось-таки не только на ходу обсохнуть, но и с работой управиться. Ночью «Стрела» уже летела в Москву, а дома бодрое сообщение, что дело сделано, предшествовало посещению ванной. Там при снятьи рубашки из-под манжета неожиданно выполз предательский кус безошибочно явной невской тины. И тогда домашние, переглянувшись, согласно подтвердили, что работа действительно была добросовестно выполнена.
— А еще часы, — распоясался сидящий во мне рассказчик. — Вы когда-нибудь замечали, что сей предмет, весьма-таки таинственный, имеет свойство ну совершенно бесовское (тут Бес привздрогнул, пустившись в сомнения, не подколка ли то; но зря — просто слова так легли). Ведь даже во сне при всей невероятности и полной свободе видимых приключений они неизменно оказываются неработающими, не так ли? Ну, а у меня были совершенно чудные колесики, которые назывались «кайфомером»: стоило несколько разгуляться, как, при правильных часах-минутах, они показывали число дней вперед —и именно настолько, насколько широк был загул. Так вот, после невского омовения они наконец заехали в будущее аж на тридцать суток и застряли вчистую.
…На этих словах мы прибыли к Троице. Этот храм, а точнее, два тезки стоят в ближайшем расстоянии от монастыря Новый Иерусалим; когда-то местный помещик боярин Боборыкин довольно-таки подло вступил в прение с опальным Патриархом Никоном, жившим тогда в обители, оттягав у него земли. Старая деревянная церковь семнадцатого столетия теперь отпирается только раз в году на Духов день (позже я нарочно ездил туда на праздник, и один раз довелось даже ходить впереди крестного хода с фонарем); она числится «памятником архитектуры». Брезгливо-слепой глаз светского искусствоведа отказался видеть в соседнем одноименном каменном храме конца прошлого столетия достойное своего времени творение и из перечня подлежащих охране исключил.
Зато его явно внес в свои небесные списки Господь: ибо во время последней войны в крепком каменном подвале церкви имели свой штаб попеременно немцы и русские, а здание все-таки выстояло. При этом в купол его однажды влетел мощный снаряд, упавший прямо перед кипарисовым иконостасом,— но, разломавши пол прямо под Казанской иконою Богоматери (клянусь, я не нарочно подбирал эти совпадения), он ничего на ней самой не нарушил.
С войною была связана и история настоятеля храма отца Руфа («рыжего» по-латыни). Он состоял танкистом и, когда в его машину угодил снаряд, поклялся до смерти служить Богу, коли приведется выжить. Ему отняли ногу, но он действительно не погиб и уже несколько десятилетий числится здесь настоятелем. По стезе родителя пошли и сыновья. В приходе можно было наблюдать редкий в те поры случай, когда именно священник взял в руки «двадцатку», а не наоборот: он благодушно командовал, будто взводом на фронте, покорно внимавшими старушками по всем вопросам церковного управления.
В руках у батюшки я заметил почти вышедшую теперь у православных из обихода кожаную лестовку (она истово сохраняется покуда что староверами; а в виде четок, по которым читаются молитвы, со светлыми костяшками после каждого десятка темных, кои означают «Отче наш» — католиками). Поговорив про нее, мы затем рассудили про свечи. Мне тогда представлялось, что они гораздо удобнее устроены на Западе: вместо наших, которые, подпаливши снизу, затем нужно с усилием втыкать в медные гнезда подсвечника, там, наоборот, в исподе свечи делается дырка, которую насаживают на штырь; а не то еще изготовляют цветные плошки с залитым туда стеарином, что, спокойно выгорая дотла, ничего не коптит и бросает вокруг красивые отсветы. А. батюшка рассказывал в свою очередь, что на древнем Востоке и в Греции, где ему привелось побивать, свечи принято ставить в песочную горку; да и вообще, по его мнению, всякое церковное обыкновение навряд ли стоит круто менять, не рассудив о последствиях.
Тут, конечно, разговор перешел на Патриарха Никона; будучи ревностным «никонианином», я был рад найти у собеседника единомыслие в том, что разумные и с любовью перемены все-таки вполне возможны. Спорить в тот год вряд ли бы кто согласился, ибо местные жители еще продолжали обсуждать зимнее чудо. На Татьянин день тогда приключилось весьма знаменательное событие.
С некоторой поры прямо рядом с Новым Иерусалимом стало расти не по дням, а по часам совершеннейшее чудище, которое местные жители жестоко, но точно обозначили «задницей сатаны». Это должно было быть самое большое здание в Европе, перекрытое единым куполом: огромный шар, внутри которого военное ведомство собиралось испытывать заряды высоких энергий. Сооружение постепенно переросло обительские кресты, тем паче что колокольню взорвали опять-таки во время войны (утверждали, что немцы, но не невероятно, что и «свои» при отходе), идеально-шаровым обличием напоминая яйцо, снесенное бесовским отродьем в одном из самых святых мест Руси.
И ничего с ним поделать было, конечно, тогда невозможно, хотя кто-то и пытался робко выступать. А раным-ранешенько двадцать пятого января вышел сторож на заре за малой нуждою… Вдруг слышит позади жуткий грохот (я так и представляю его с отверстым ртом, держащим орудие обеими руками, разворачивая вокруг оси и не прекращая струения), — а стометровой уродины нет как нет! Сложилась в одночасье будто коробка, ни одного человека не погубив.
Потом было долгое расследование; года два одни лишь обломки вывозили. За это время я успел про то происшествие сочинить рассказ и тихонько, с экивоками, просунуть через цензуру; приятель поэт Владимир Карпец чуть позже напечатал поэму «Татьянин день». А прокуратура только и нашла, что рабочие не соблюли технологии — где-то болтик недотянули или шпинтик вместо сварки молотком присобачили…
Автор сего иудотворения в день крушения должен был получить за него докторскую степень, но вместо банкета угодил на инфаркт. Позже, за общим развалом, именуемом на правительственном наречии перестройкою, намерение как бы то ни было все-таки достроить Левиафан наконец оставили вовсе — так и остался наш Новый Иерусалим в единственном своем величии.
…Направляясь обратно, мы пошли к речке Истре, переименованной Никоном вокруг обители в Иордан, выкупались и нашли на породистом гнилом бревне пышную охапку уже осенних мохнатых опят.
35
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ О СВЕЧАХ И ЛЕСТОВКАХ, ВОЗНОСИМЫХ В ЧЕСТЬ ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ.