Пётр Паламарчук – Золотой Оклад или Живые Души. Книга чудес (страница 39)

На золотой ризе — другая риза, низанная крупным жемчугом с бурмицкими зернами (крупный отборный жемчуг) весом 76 золотников (325 граммов). На убрусе Богоматери бриллиантовая звезда, в средине коей круглый средний бриллиант, а по сторонам восемь бриллиантовых груш, осыпанных бриллиантами же числом 31. На оплечии другая звезда, в коей круглый выпуклый граненый изумруд, 4 средних и 14 малых алмазов. У иордани (оплечья) и вниз от нее по ризе семь средних синих яхонтов. На хитоне Спасителя круглый бриллиант, оправленный в золото, 15 средних красных яхонтов и два сквозных изумруда. Поля до половины отличены ниткою из сквозных изумрудов и бурмицких зерен, положенных через камень, и кругом обнизанных ниткой из крупного жемчуга, бурмицких зерен и сквозных изумрудов, положенных через два камня. В верхних углах полей два красноватых крупных сквозных яхонта, а в середине и внизу один небольшой гиацинт, пятеро крупах аметистов, две бирюзы и 4 очень крупные жемчужины. К венцу привешены: нитка из 76 зерен крупного и среднего жемчуга с серебряной вызолоченной привеской, в середине которой простой белый камень, вокруг две очень крупные жемчужины, а внизу одна средняя и одна крупная жемчужина в виде груши, обделанная в серебро с позолотою с простыми небольшими красными каменьями; и три нитки крупного и среднего жемчуга весом в 47 граммов.

Вторая, «будничная» риза была жемчужная с драгоценными камнями; венец серебряный вызолоченный, весь из камней, а бриллиантовая корона — жертва императрицы Екатерины II. Вес всего жемчуга был 292 грамма, венцов Богоматери и Спасителя из позолоченного серебра — 411 граммов.

К чудотворной иконе были также подвешены «очи, вытисненные на серебряной дощечке» с надписью «о здравии болящего Никиты», 1875 года, и серебряная вызолоченная стопа правой ноги, пришитая к бархатной подушечке. Позже их перенесли на хранение в ризницу.

34

Посередине лета наиболее частая третья спутница, избалованная денежкой, которую получала поровну, а делала только чисто ручную работу, захворала ленью — то был наш промах, ибо действительно безделье развращает; и с нею пришлось распрощаться. Толкового же помощника на ее место отыскать сразу оказалось затруднительно, и вот в очередную поездку мы прихватили совершенно случайного знакомца: некогда, в зеленую пору юности, покупал я у этого толкача литые медные образки и церковные книги, а теперь понадеялся, что некоторое, хотя и исподнее знание предмета при необременительном труде на подхвате может сгодиться. Упование оказалось худо, да и недаром в общине христопродавцев ему дали кличку «Бес» — бедный по-своему человек, поддавшись на манок легкого промысла, был о ту пору уже совершенно скорбен душою.

Когда-то, по его собственному сказанию, дабы избавиться от армейских пут, принялся он косить на дурня, и довольно-таки перед медкомиссией преуспел: ему выдали освобождение вчистую по причине психастении. «Надул, надул!» — пел он в душе, направляясь с драгоценною справкою до дому. А потом сел с одинокой своею мамой — вдовой военного за стол отметить событие, перестав при том напевать победную песенку — ан не тут-то было: уже совершенно чужой, донельзя омерзительный голосочек продолжил тянуть в ином направлении внутри головы ту же мелодию. С той-то поры и принялась развиваться у него доподлинная шизофрения.

Так вот сей самый Бес чего только не напортачил нам при производстве церковной описи, хотя вроде бы много в, прости, Господи, «досках» петрил — зато ни аза не мараковал внутри: и поперек царских врат громоздился, да еще спиною к престолу, и в алтарь не осенясь крестным знамением норовил впереть, и почем зря торкался к святым образам… Словом, немало я с ним натерпелся; ну да Бог ему, несчастному, судия; для внешних же лишний урок — торгованье ни в храме, ни храмом до добра не доводит, будьте уверены.

Ему все же удалось — конечно, при нашем преклонном к мирской суете настроении — оторвать нас от покойного течения мысли по трем путям излагаемой истории, и по дороге в Троицкое, что под Новым Иерусалимом, вместо чтения-изучения принялись мы судачить о том о сем в совершенно обиходном для путешествующих духе, когда шажок за шажком беседа от веселых шуток скатывается чуть не до срамословия. Недаром на полях средневековых псалтирей любили (правда, в основном на Западе) рисовать множество чертиков, которые лучше оттеняли святость словес и заодно еще напоминали, что от неба до ада дорога в общем-то коротка.

Следует признаться, что начал всю эту катавасию я; впрочем, изначальный смысл данного слова греческий, и означает оно общее снисхождение-пение правого и левого клиросов посередь храма — это уже потом у нас оно стало чем-то вроде козлоглашения, да к тому же отзванивая «Васькой котом». И так, припомня, что местные шутники постоянно выламывали на платформе Троицкая одну букву — мне это было ведомо оттого, что у нас как раз по этой дороге участок, — так что получалось крамольно-скаредное имя «Троцкая», я потом поведал скучающим спутникам по то,что иногда даже мизерное знание художественной словесности помогает в жизненных тяготах.

А именно: будучи перед защитой диплома в военных лагерях по-над самой Волгой близ Твери, как-то мы разгулялись повечеру в палатке, соседи же медики по зависти капнули. Явился офицерский патруль и застукал всех разом довольно-таки легко потому, что народу внутри находилось человек тридцать с гаком и гитарой, а выход-то низенький, зараз только одному просунуться. Ну, назваться Иванов-Петров-Сидоров у тертых студентов — в отличие от простосердечных клинских книжников и пияниц — хватило разума; но и дежурному по лагерю тоже докумекалось списать нумер с таблички, врытой подле палаточной дверцы. Пообещавши назавтра устроить разборку, начальник удалился, а трепетные души оставшихся весьма обеспокоились насчет дурной записи в личном деле накануне распределения.

Тут-то грешный книгочей, припомнив про Али-Бабу с его сорока разбойниками, и надоумил их поступить совсем просто: за пару часов множество колышков в многотысячном лагере было переставлено так, что и за год никакая власть не разберет; а до окончания сборов оставалось три дня…

Продолжая побасенки, жена моя рассказала, что дети теперь играют не в «вышибалы», как мы в детстве — когда одна половина стоит посреди, а их с двух сторон стараются осалить мячиком, — а в «демонстранты» (тогда еще не существовало развитой гласности, но некоторые безобразия уже намечались). Это были те же условия, но стоящие посреди назывались выступающими против правительства, а швыряющие — силами правопорядка; причем находившаяся поодаль старшая девица-пятиклассница вела репортаж как по телевидению: «Распоясавшиеся молодчики пытаются оскорблять доблестную милицию…»

Неловкий наш спутник, взявши слово на макар повествователей «Декамерона», поведал, как однажды ночною Москвой спешил куда-то на тачке. И вот посреди совершенно пустой улицы как нарочно лезет прямо под колеса какая-то бабешка. Водитель тормозит в полушаге перед ней и в сердцах, выскочив, кричит: «Ты понимаешь, так твою распротак, (тут Бес скосил действительно несколько диавольский глаз на даму и переменил словцо) — что машина не это самое делает, а давит?» — «Эх, — грустно откликнулась бедная женщина скорее на свои несчастья, чем на его покоры, — да вы так трахаете, что лучше бы уж давили!» На что тот, засмеявшись, плюнул и поехал дальше вокруг нее.

Меня, конечно же, завело, и тогда опять-таки взошло на ум признаться вот в каком приключении. Как-то, не имея еще возможности печататься самому в родном отечестве, поневоле пришлось заниматься составлением сборников старины. Выпустив избранную прозу Державина, принялся я затем за прозаические вещи поэта Батюшкова и для выяснения кое-чего из рукописного его наследния отправился в город на Неве.

Вышед рано поутру из гостиницы прямо напротив Смольного института, первым делом, конечно, часов в восемь приник молодой исследователь не к источнику наук, а к знаменитой пивной на Староневском, до октябрьской заварушки именовавшейся «Бавария». Потом, правда, честь по чести уселся в троллейбус и по бесконечному Невскому добрался-таки до Васильевского острова, где стоит Пушкинский дом.

Дело было осенью, под Покров, моросил дождик; и мысль о капающей сверху воде весьма внятно понудила ту ее часть, что была в пивной субстанции лишней, попроситься наружу. Ну, а где же ей найти путь у Ростральных колонн? Спустился прямо к стрелке Невы, державно протекавшей мимо, и, поелику место сблизи чужим глазом не просматривалось, отпустил лишнюю влагу на волю. А потом хмельная мысль, скинувшись разумом, втемяшилась прямо в мозг: «Как же ты, недостойный, только что черт знает что в руках осязая, возьмешься сейчас грешными перстами за пушкинские страницы?!» Ну, стало быть, надо совершить омовение дланей. Где? Конечно, в Неве — благо и ступеньки вели прямо в воду.

Следующее, что помню, был даже не испуг, а веселый ужас, когда упругая струя тянет вдоль берега мимо острова. Это уже потом дошло, что ступеньки обросли тиной и были идеально скользкими. Наверное, только ангел извлек без минуты утопленника наружу, ибо человеческих сил выбраться перед тем, как покатый кусок берега сменится высокими гранитными стенами, воспетыми классикой, вряд ли б достало. Покуда я выливал воду из сумки и пытался поотряхнуться, меня с некоторым опозданием пробрал нездоровый смех.