Пётр Левин – Академия жестоких поваров (страница 6)

Вскоре я катил свой серый чемодан «Американ Туристер» по кафелю, Балонез шлёпал впереди, показывая дорогу. Тёмные узкие коридоры. Жёлто-коричневые лампы на потолках и стенах, и тишина. Не хватало маньяка с ножом, который выскочит из-за угла. Но этим маньяком мог вполне оказаться карлик с длинным языком.

– Грохочет он у тебя сильно. Смазать бы маслицем. А вообще ты бы не шумел. А то отмутузят красные козырьки. И я заодно с тобой попаду под раздачу.

Я приподнял чемодан над полом за ручку и пошёл: за спиной рюкзак, в правой руке чемодан…

Неожиданно Балонез остановился и показал маленькой ручкой, которая отбрасывала большую тень, в конец коридора, который проваливался в чёрное пятно: лампа не горела.

– Комнатка твоя – в конце. Там спал один ученик повара, пока не исчез. Теперь место свободно. На другом конце коридора, – и указующая ручка развернулась на меня, тень переметнулась и шлёпнулась на другую стену, – туалет и душ. Ходи смело, только не шуми. Тапки надень мягкие. Я бы дал тебе свои, у меня их много, но сам понимаешь, они тебе маловаты будут.

– Так а что стало с тем парнишкой, который спал в моей комнате?

– Парнишка? Да он в годах уже был. Способный пенсионер. Да чёрт его знает. Может, свалил на волю, а может, стал частью красного соуса, что подают с бараньей ногой.

– Тут как в тюрьме?

– Пока не подпишешь контракт, Сорвигруша. А пока иди спать. На сегодня с тебя достаточно впечатлений! И это… Мой совет. Раздобудь себе бутылку. Чтобы не шастать ночью в туалет. Я бы дал тебе свою… Но она маленькая… Как же хочется расхохотаться, ведь шутка гениальная, Сорвигруша. Но нельзя хохотать. Время позднее. Ты запомни шуточку, потом посмеёмся, как будет возможность. Иди, не стой. Последняя дверь – твоя твоинушка.

Я прошёл мимо с чемоданом, сделал шагов десять, оглянулся, Балонез всё ещё показывал в противоположную сторону. Я дошёл до коридора и остановился у белой двери, которая еле-еле виднелась в поролоновой дымке. Посмотрел налево – так и думал, карлика уже не было. Пропал, испарился. Делать нечего: толкнул дверь, и она мягко беззвучно отворилась. «Скрипы тут не любят», подумал я.

Как только я перешагнул порог, захотелось спать, и я почувствовал, что болят и спина, и ноги, и руки, и шея, не в силах больше держать голову. Комната без окна была небольшой. Под потолком в центре горела тусклая жёлтая ночная лампа, и выключатель я найти не смог, оставив этот вопрос на следующий день. К противоположной от двери стене была прислонена односпальная кровать, застеленная красным покрывалом. Я закрыл дверь, скинул рюкзак, лёг не раздеваясь и сразу погрузился в небытие. Снился мне жуткий сон, будто на меня напал сонный паралич, и я не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Объятый наваждениями я слышал голос карлика: «Не открывай глаза, Сорвигруша!». И чудилось мне в сонмище наваждений, в который был погружён от макушки до пят, что лампа на потолке открывается и Балонез прыгает из дыры, обвивает шею языком-змеёй и душит, я пытаюсь глотнуть воздуха, но не могу: и тяжко мне, и страшно, и больно. Я напрягаю мышцы на шее и ослабляю удавку, глотаю воздух, поднимаю торс, вожу руками в поисках посторонних, делаю это с закрытыми глазами, чтобы не дай бог не нарушить предостережение карлика: смотреть нельзя, смотреть опасно! Смотреть нельзя! Смотреть опасно! И бухаюсь на кровать, снова засыпая.

Глава 4. Аптекарь

Спал тяжело, ворочался, голова гудела, и я то погружался в сон, то выныривал из него, не смея открыть глаза – карлик ведь запретил. В какой-то момент я почувствовал, как мои руки и ноги хватают стальные пальцы и куда-то тащат. Похитители шипели, как гуси, пыхтели, приговаривая грязные словечки: «Тяжёлый чёрт, грязный ублюдок, проклятый выползень». Вдруг через сомкнутые веки пробился яркий свет, запястья обмотали верёвкой, и я услышал скрип колеса и почувствовал, как меня тянут наверх, выворачивая суставы и растягивая позвоночник.

– Как туша свиньи, хрю-хрю, – раздался хриплый мужской голос, и я почувствовал, как меня окатили ледяной водой, и я тут же получил под дых – таким мощным ударом, будто меня приложили таранным орудием, которым спецназ в американских боевиках вышибает двери.

– Ты глаза откроешь, кроило? Или тебя ещё разок приложить? – спросил тот же голос.

– Приложить, приложить, – услышал я со всех сторон.

– Балонез сказал не открывать глаза, – ответил я и прокусил щёку.

– Ты откроешь глаза, или я их вырежу, решать тебе… Раз… два… – хрипел незнакомец.

В правом веке кольнуло. Похоже, мучитель не шутил.

Я открыл глаза – и увидел выставленную вперёд руку с направленным на меня остриём шеф-ножа, держал её высокий старик, на правой щеке которого красовался шрам от уха до губ. На периферии стояли красные козырьки. Я висел на деревянной балке, к которой было прикреплено колесо, через него перекинули канат. Мы находились в винном погребе: на это указывали очертания винных шкафов и бочек, которые «прятались» за яркими лучами софита, направленного на меня из центра толпы.

– Приятно познакомиться, господа. Но что тут происходит? Если не затруднит, отнесите меня обратно в кровать, – предложил я.

В тот же миг Хриплый-Шрам сделал шаг назад, ловким движением убрав нож в карман кителя, а из толпы вышел широкоплечий амбал в белой рубашке с подвёрнутыми рукавами и мощно пробил в пресс. Этот удар был намного сильней первого, и хоть я успел подтянуть ноги под себя и напрячь пресс, у меня перехватило дыхание, и перед глазами поплыли жёлтые круги.

Снова выдвинулся Шрам, а Амбал ушёл за софит.

– Молчи и слушай. Новых мы не жалуем. Тут своя иерархия. И у нас есть правила, нарушать которые нельзя. Будешь высовываться – тебе конец! Пойдёшь на фарш в зразы. Понятно? – проговорил Хриплый, он же Шрам.

– По-ня-тно… Чем я… про-ви-нился, ре-бята? – попытался спросить я как можно непринуждённо, но речь сбивалась, а накативший после удара мандраж не отпускал.

Руки болели, суставы ныли, пресс горел.

– Он, видимо, не понял, – сказал Амбал.

Хриплый-Шрам кивнул. И снова вышедший на сцену громила пробил ещё один пинок рукой под дых. На этот раз в глазах поплыли фиолетовые круги, и я отключился.

Мне снилось, будто я плыву по воздуху под скрип колеса с разбитым подшипником.

– Просыпайся, Сорвигруша!

Я открыл глаза. Я лежал на боку на каменном полу. Рядом стоял Балонез и пытался развязать маленькими пальчиками перетянутый узел. Живот дико ныл – похоже, Амбал отбил мне кишки и печень.

– Ты знаешь, что такое петля висельника? В следующий раз узнаешь, если будешь дерзить шефам!

– Да что я сделал… – прохрипел я и с ужасом услышал, что голос почти пропал.

– Побили – значит, за дело. Тут свои порядки. Ты думаешь, меня лаской встретили? Ох… за одну ногу держали и крутили, потом отпустили! Карликам тут не место. Но я не просто карлик! Я – железный рыцарь во Христе и иду дорогой трудной к цели своей и не убоюсь я Дьявола…

– Ты, может, ножик найдёшь? – перебил я, видя, как он мучается с узлом.

– Надо тренировать пальцы. Они должны быть сильными, сильнее, чем у многих. Вот будет свободное время – гвозди с тобой будем выдирать из досок. Это практикум такой. Я, между прочим, отжимаюсь на одном пальце, стоя вверх ногами. Никто так не может, а я могу! Правда, ноги к стенке прислоняю, чтобы не упасть. Вот научишься отжиматься хотя бы на трёх пальцах одной руки – тогда и будешь тут порядки наводить. А пока помалкивай.

– Да какие порядки? Я вообще никого не трогал… Все команды выполнял.

Балонез, наконец, развязал узел. Я попытался встать, но свалился и встал на четвереньки.

– Чемоданы не фиг было разбрасывать. Архимадрид споткнулся и шлёпнулся, а другие красные козырьки смеялись. А это унижение…

– Архимадрид? Это который бил меня или который хрипел и указывал, со шрамом который, высокий старикашка?

– Ты б прикусил язык свой длинный, – карлик облизал свои щёки от уха до уха, демонстрируя действительно длинный язык, – Запомни – Архимадрид. Только так его и называй. А то тебя кверху ногами подвесят. Знаешь, что если двадцать минут так провисеть – дурачком станешь? Впрочем, ты уже дурачок… Пошли, провожу до твоей койки. А то тут катакомбы. Заблудиться – раз плюнуть. Тут потерялись повара, которых до сих пор ищут… Шучу. Никто их не ищет. Тут всем на всех плевать.

Я снова попытался встать – не смог.

– Я пойду на четвереньках, Балонез… Не поднимусь. Сил нет. Мне кишки перебили.

– Тише, тише, молчи. До свадьбы заживёт. Али я не повар? Дам тебе отвар – к обеду отпустит. Не забывай, что ты на высокой кухне. Выше только… звёзды? Да какие там звёзды – мы выше звёзд. Душа безмерна, а мы души щекочем… Значит, мы выше звёзд. Бесконечность не предел, Сорвигруша, и-го-го!

Карлик вскочил мне на спину и ухватил за уши.

– Поехали, коняшка! – он дёрнул за правое ухо и направил меня направо.

Я полз по коридорам, подкрашенным тусклым жёлто-грязным светом, и думал, что если Ад на земле существует, то именно здесь – в ресторане «Небо на языке».

Полз я долго. Останавливался, отдыхал – и снова полз. Карлик был лёгким, но направлял уверенно: его стальные пальцы могли и гвозди доставать без гвоздодёра, и шурупы закручивать без шуруповёрта. Сколько прошло времени, не знаю. Всё вокруг стало похоже на бред: кирпичные провалившиеся в бездну коридоры затягивали меня с каждым шажком-ползком, и мне начали мерещиться дьявольские существа. Если бы в ту минуту сам Дьявол предложил обменять душу на облегчение – я бы подписал контракт не задумываясь.