Пётр Левин – Академия жестоких поваров (страница 5)

– Сорвигруша, ты идиот? Я жду омлет! У тебя есть десять минут. Приступай немедленно!

Я действительно почувствовал себя непревзойдённым идиотом. Ни слова не говоря, я кинулся к сковородам, которые висели рядом с плитами. Нужно было выбрать оптимальную. Из нержавейки не подойдёт – велика вероятность, что яйца прилипнут. Чугунная – перегреет блюдо, корка будет слишком плотная. Из сплава алюминия, меди… А где же, чёрт возьми, с антипригарным покрытием?

– Ндас… – сказал Учитель. – Вижу твоё замешательство. Возьми керамическую. Вот, белая. Давай быстрей.

На керамике я не готовил, но читал про неё. Нагревать нужно аккуратно: чувствительна к перепадам температуры. Я включил среднюю газовую конфорку на небольшой огонь, поставил сковороду диаметром 26 сантиметров, бросил взгляд на Учителя, который стоял в тени скрестив руки на груди. Странно, подумал я, ведь кухня светлая, везде софиты, а он стоит в тенёчке…

Я достал из холодильника три яйца, топлёное сливочное масло, сливки жирностью 10 процентов, молоко. Яйца помыл губкой с мылом, высушил бумажным полотенцем.

Яйца я брал по одному в правую руку, бил об стол и быстро отправлял в стальную миску, раскрывая пальцами, скорлупа сразу летела в мусорную корзину. Вбив яйца, я не забыл про сковороду, которая уже нагрелась. Я кинул в неё столовую ложку топлёного масла и влил на глазок через дозатор на бутылке немного растительного масла без запаха.

– Яйца ты ловко разбил, ничего не скажу… А зачем подсолнечное добавил? – услышал я из тёмного угла.

Я посмотрел в сторону Учителя и увидел, что он сделал пару шагов в мою сторону, и софиты за ним зажигались, а перед ним гасли.

– Так зачем ты это сделал, чёрт побери? – раздался голос у моего плеча.

«Отвлекает», – подумал я.

Я влил на глазок сливки, где-то ложек пять столовых, добавил тоже на глаз граммов 50 молока, взял венчик и начал взбивать.

– Сливочное горит на низких температурах. Подсолнечное не даст быстро окислиться.

Масло зашипело, я взял сковородку и круговыми движениями распределил масло по дну и бортикам.

– Солить не будешь?

– Соль вкус крадёт. Соль для блюд, которые подают в столовых.

– Однако ты дерзок, – сказал Учитель, в его голосе чувствовалась ирония.

Я влил яичную смесь в сковороду, она идеально ровно легла, накрыл крышкой, слегка прибавил огонь, чтобы компенсировать падение температуры, а секунд через сорок убавил. Через четыре минуты влажный, упругий, желанный омлет был готов. Я покачал его в сковороде и убедился, что блюдо не пригорело. Одно уверенное движение – и омлет сполз на белоснежную плоскую тарелку.

– Готово. Через минуту можно пробовать. Сейчас слишком горячий.

Учитель достал из кармана вилку и вышел в софиты. На его лице не было морщин. И маленькие серые глаза излучали довольствие.

– Я горячего не боюсь. Попробую. А насчёт соли. В одном яйце до ста миллиграмм натрия. По сути, они уже солёные, и солить омлет, это такой же абсурд, как есть сладкий торт и запивать чаем с сахаром или мёдом.

Учитель отломил вилкой кусок омлета, поднёс ко рту, замешкался, а затем засунул в рот, прожевал и проглотил. Затем снова ушёл в тень погасшего софита.

– Неплохо. И всё на глаз. Это и есть искусство, ха-ха. Но в любом искусстве нужен порядок. Порядок бьёт класс. Если всегда делать по наитию, то искусство останется искусством, тем, что делают люди. И к богам мы не приблизимся ничуть. Ничуть. Понимаешь о чём толкую? Со временем поймёшь, Сорвигруша! Завтра в двенадцать как штык. Мила покажет, где тебе кости бросить. Повара оставили тебе домывать грязную посуду, вон, смотри, гора тебя ждёт.

Я посмотрел на кастрюли и сковороды, которые отмокали в раковинах, а когда повернулся, Учителя не было. И только тёмное пятно под погасшим софитом говорило о том, что он только что был тут, говорил со мной.

– Как ты тут Сорвигруша? Сам с собой разговариваешь небось? – раздалось откуда-то снизу.

Я посмотрел вниз и не поверил глазам: в ногах стоял маленький человечек чуть выше моих колен. У него была крупная голова с лицом лет сорока. Орлиный большой острый нос, маленькие близко посаженные глаза, крупные красные губы – натуральный карлик из сказки «Карлик-нос». Одет он был в белый кителёк – как мой, только карликовый. А на башке кляксой лежала кепка с зелёным козырьком: значит, парнишка был помощником повара.

Я зырил на карлика и подбирал в головушке слова, которые бы его не обидели. Младой человек? Уважаемый? Добрыня?

– Мне Мальвина поручила показать тебе, Сорвигруша, твою кровать. Я Балонез. Звать меня тэк.

– Мальвина?

– Да-с, Мальвина, которая Мила. Но я прозвал её Мальвиною, потому что думаю, что ей пойдут, очень пойдут синие волосы. Ты только не выдавай меня, Сорвигруша. А то, если она прознает, как я её величаю за глаза, мне конец.

Балонез говорил то ли с итальянским, то ли с испанским акцентом, живо жестикулировал маленькими ручками и топтался на месте. Со стороны могло показаться, что маленький мальчик пришёл на дискотеку и танцует перед взрослыми.

– Мне ещё мыть посуду… – сказал я.

– Ну а я на что? Лишняя пара рук тебе в помощь, Сорвигруша.

– А мне вас… тебя называть как?

– Балонез и называй. Имён учитель не любит. Балонез – как майонез, легко запомнить. Состав мой такой: пара яиц, стакан маслица, пара щепоток соли и перца, немного дижонской горчицы. Именно дижонской, запомни. Ну ложечка лимонного соке… (саке, ха-ха!). Ну-ка подсоби, я буду сковороды драить. Давай, давай, подними меня!

Балонез встал на цыпочки и потянул ручки вверх, я подхватил его и поставил на стол, на котором до этого готовил омлет для учителя.

– Ммм. Целый день ничего не жрал. Тут капелька специй есть в омлете?

– Специй? Тут днём одного повара громилы утащили, который попробовал Розовое неизменное… Мила… Мальвина в него капнула несколько капель прозрачной жидкости. Это и есть специя? – спросил я.

– Специя, специя. – карлик облизнул щёки от уха до уха невероятно длинным языком, который, казалось, не был использован на всю длину, – Только зелёным козырькам, как у меня, а тем более синим, как у тебя, её пробовать нельзя. А так хочется! Ну да ладно, посуда себя не перемоет. Приступаем.

Балонез засучил рукава, снял сначала лакированные туфли, а затем штаны и залез в большую раковину.

– Ты мне сковороды подавай, а я драить буду. Так будет удобней.

И повернул краны. Полилась вода. В разворачивающемся абсурде я, Сорвигруша, начал подавать сковороды. Карлик драил чугун стальной мочалкой, керамику и нержавейку – мягкой губкой.

– Я тут уже год или два. А может и три. Времечко тут не уловишь. Начинал, как ты, с синего козырька. Меня шпыняли как духов в армии. Получал ли я коленом в голову? Многократно! И специально, и не специально. Запомни мои чёртовы слова, Сорвигруша: чтобы дойти до последнего рецепта, придётся готовить самого себя. Аааа… Уууу.

И Балонез завыл, как крошечный пёсик, только что вылезший из живота суки.

– А маленький гномик / Сел на подоконник / В ручках – бутерброд / И жуёт, и жуёт… Смотри, Сорвигруша, видишь? – Балонез держал в крошечной ладони надутый мыльный пузырик. В пузыре отражалось крошечное лицо Балонеза, – я форменный красавчик! Аааа… Уууу.

Ладошка сжалась, пузырик лопнул. Балонез захохотал и снова облизал щёки от уха до уха длинным языком-змеёй.

– Как думаешь, я адово создание или божие, Сорвигруша? Мамашка отказалась от меня, назвав исчадьем. Папка оставил. И я жил у папки своего, пока он не умер от цирроза печени. А потом я попал в интернат. И там животные из меня сделали человека. Как же они надо мной издевались! Засовывали в трубы, били, подвешивали на вешалки, и я дрыгал ножками. Ну как тебе такая откровенность? А потом я вышел из ада и попал в новый ад. Но расскажу после.

Балонез подмигнул, слизал мыло с губки и выдул пузырик, который полетел вверх (к звёздам: а звёзды ждут в гости пузырик: лети, лети, дорогой, только не лопни).

Через три часа кухня была приведена в порядок. Шёл третий час ночи.

– Пошли, синий. Кстати, я твой наставничек. Приставили меня к тебе. Буду учить понемногу-многу. – И Балонез лихо спрыгнул со стола, я был весьма удивлён, что он не переломал ноги, – и штаны мои захвати. И туфли. А то завтра повара не поймут юмор, увидев на рабочем столе мои чистейшие туфельки. И это… если ночью услышишь шорох – не открывай глаза. Ха-хи.

Я схватил карликовые штанишки-мишки (а вот мишки – и кто ж мне запретит так сказать? Вселенная? Или может был редактор? Да пошёл он к чёрту!) и карликовые туфельки и пошлёпал за Балонезом, который семенил в белых носочках в коморку (так называли повара помещение для переодевания и отдыха).

– Мне сначала дали верхний шкаф. А когда я возмутился, получил под дых от начальства. Прямо пинком под дых. Да-с, синим козырьком я хлебнул горюшка. Но вот я стал зелёным, и шкафчик мне поменяли. Теперь табуретку на табуретку ставить не нужно и отшибать бокушки, падая. Я сломал три ребра, Сорвигруша! Поменял рёбра на бесценный опыт. Когда я стану красным козырьком, то смогу пробовать специю…

И карлик снова облизнулся. Всё это время он стоял в трусах у своего шкафчика, не решаясь его открыть. Потом поддел ногой нижнюю кромку дверцы и отворил уверенным носко-движением.

– Знай наших, Сорвигруша. А штанишки ты мои отдай! Я тебе помог. А то бы ты до утра не управился. А у Мальвины виды на тебя. Она сказала: «Иди, помоги». А я ответил: «Я рыжий что ли? Я ж брюнет-красавец!». А она: «Хочешь стать красным, поможешь. А не то хренушки тебе, а не специя». Вообще я вольно озвучил слова Мальвинушки. Вольно-вольно. Но для краски, для краски.