Пётр Фарфудинов – СБОРНИК РАССКАЗОВ Дверь в бездну (страница 2)

– Алексей, прости…

– Мне нечего прощать. Ты сам себя не простил.

Затем появилась Аня. Вернее, её смех – лёгкий, серебристый, каким он был в самом начале их романа. Он доносился из пустых комнат на втором этаже. Марк вскакивал, бежал на звук, но находил только пыльные солнечные лучи на полу.

Но самыми невыносимыми были ночные визиты Кирилла Соколова. Во сне Марк снова и снова переживал тот вечер: выстрел, кровь Горского, искажённое ненавистью лицо молодого человека. И слова, которые Кирилл прошипел ему уже после ареста, на последнем свидании перед этапированием:

– Ты жив. А мой отец – мёртв. Я убил его ради тебя. Чтобы ты знал, что такое настоящая потеря. И знай, Марк, ты умрёшь. Не сегодня. Не от пули. Ты умрёшь в одиночестве, слушая эхо своих поступков. И это будет гораздо хуже.

Пророчество сбывалось. Одиночество съедало его изнутри.

Детектив Горский выжил. Пуля прошла в сантиметре от сердца. После выписки он пришёл к Марку. Не как следователь, а как друг, каким был когда-то.

– Нужно закрыть целостность , Марк. Последнюю дверь.

– Какая ещё дверь?

– Дверь к твоей матери. К Ирине Викторовне.

Марк отчаянно сопротивлялся. Страх увидеть её осуждение был сильнее страха перед призраками. Но Горский был настойчив:

– Она – единственная, кто не хотела тебе отомстить. Она ушла в монастырь. Спроси себя – почему? Может, не только от горя, но и чтобы не сгореть в ненависти к собственному сыну?

Они поехали в удалённый северный монастырь, затерянный в лесах. Дорога заняла целый день. По пути Горский молчал, давая Марку приготовиться.

Ирина Викторовна встретила их в маленькой свечной лавке. Она постарела, осунулась, но в глазах был неожиданный покой. Увидев сына, она не заплакала и не отвернулась. Она кивнула, как будто ждала.

– Идём в мой домик, – просто сказала она.

В крохотной келье пахло хвоей, воском и сушёными травами. Марк сидел на табурете, не в силах поднять глаза.

– Мама, я…

– Ты приехал просить прощения, – тихо закончила она. – Но прощение – не односторонний акт, Марк. Я давно тебя простила. С первого дня.

Он поднял на неё глаза, полные недоверия.

– Как? После того, что я натворил? После Алексея?

Ирина Викторовна вздохнула, глядя в маленькое окошко на тёмные ели.

– Алексей любил тебя больше жизни. Он тобой гордился. Ты был ему не просто братом, ты был героем. В ту ночь… он позвонил мне.

Марк похолодел.

– Что? Когда?

– За час до аварии. Он был взволнован, говорил, что вы поссорились. Что ты был не в себе, выпил. Он умолял меня поговорить с тобой, уговорить тебя не садиться за руль. Я… я не успела.

Она закрыла глаза, сдерживая дрожь в голосе.

– И когда всё случилось, и я узнала, что ты за рулём, и что ты выжил, а его нет… Да, я возненавидела тебя. Но ненависть – это огонь, который сжигает сосуд. Я выбрала уйти. Не от тебя, а от этой ненависти. Чтобы не превратиться в чудовище. Я молилась за тебя каждый день. За твою душу, которую ты сам казнил гораздо страшнее, чем могла бы я.

Марк разрыдался. Впервые за все эти годы – не от страха или жалости к себе, а от осознания всей глубины потери и прощения, которого он был недостоин.

– Он, Алексей… он бы простил? – выдохнул он сквозь слёзы.

– Он простил тебя ещё до удара, – сказала мать с такой уверенностью, что у Марка перехватило дыхание. – В последнюю секунду. Потому что любил. А любовь сильнее смерти.

Она подошла, взяла его голову в свои ладони, как в детстве.

– Теперь тебе нужно научиться прощать себя. Это самое трудное. И ты должен это сделать. Не для меня. Не для его памяти. Для себя. Чтобы жить.

Возвращаясь в город, Марк чувствовал странную опустошённость, будто из него вынули занозу, которая гноилась годами. Боль осталась, но она стала чище.

Он решил разобрать вещи Алексея, которые хранил на чердаке в запечатанных коробках – не мог ни выбросить, ни смотреть на них. Среди учебников, дисков и одежды он нашёл толстую тетрадь в кожаной обложке. Дневник.

Сердце заколотилось. Он сел на пыльный пол, под свет единственной лампочки, и начал читать.

Последняя запись была датирована днём их гибельной поездки:

«…Марк снова разругался с Леной. Он в ярости. Выпил почти целую бутылку виски. Говорит, поедет к той, Ане. Я умолял его не садиться за руль. Он назвал меня слабаком и маменькиным сынком. Чёрт. Он не понимает, что губит себя. Он как бабочка, летящая на огонь, и думает, что это солнце. Я поеду с ним. Не могу отпустить одного. Если что – хоть буду рядом. Надо позвонить маме, попросить, чтобы она поговорила с ним завтра, когда он остынет. Главное – пережить эту ночь. Прости меня, мама, если что… И прости тебя, братишка. Я ведь люблю тебя, несмотря ни на что. Ты – моя семья».

Марк закрыл дневник, прижал его к груди и сидел так в пыльной тишине чердака до самого утра. Теперь у него было доказательство. Не его вины – она и так была очевидна. А доказательство любви. Брат поехал с ним, зная о risk, чтобы быть рядом. Чтобы защитить.

Он не спас. Но он пытался.

С облегчением пришла новая опасность. Марк начал замечать, что за ним следят. Неприметная серая машина у дома. Шорох шагов в саду, когда он выходил вечером. Однажды утром он нашёл на крыльце не лепестки роз, а фотографию. Старую, потрёпанную. На ней он, Алексей и Дмитрий Соколов в молодости, на рыбалке. Все смеются. На обороте надпись: «Друзья. Пока ещё».

Он позвонил Горскому. Тот, ещё не оправившийся до конца от ранения, примчался мгновенно.

– Кирилл в колонии строгого режима. У него железное алиби, – хмуро сказал Сергей, изучая фото. – Значит, есть кто-то ещё. Кто-то, кого мы упустили.

Они стали копать. Глубже. За Дмитрием Соколовым, за его разорением, стояли не только убытки. Была ещё одна жертва. Старый бухгалтер компании, Василий Петрович, честный и принципиальный человек. Он обнаружил махинации Марка при вытеснении Дмитрия и попытался протестовать. Марк, тогда уже опьянённый властью, уволил его «по статье», обвинив в халатности. Репутация Василия Петровича была разрушена. Через полгода он умер от инфаркта. Один, в съёмной квартире.

У него оставался внук. Артём. Парень, которого дед растил один, после смерти родителей. Гордый, умный, с взрывным характером. В день похорон деда он поклялся отомстить «этому жадному ублюдку, Марку».

– Он исчез с радаров три года назад, – сказал Горский, листая файлы. – Говорили, уехал работать на север. Но, видимо, он никуда не уезжал. Он ждал. Возможно, он и был тем самым «неизвестным», который координировал Лену и Аню, подбрасывал нам информацию. А теперь, когда его марионетки в тюрьме, он решил закончить дело сам.

Марк понял: цепь его предательств и ошибок была длиннее, чем он мог представить. Каждое его действие, каждый безнравственный поступок запускал волну последствий, которая теперь накатывала на него со всех сторон.

Артём не шутил. На следующий день пришло сообщение:

«Дело моего деда закроется твоей смертью. Жди. Я уже в доме».

Это было невозможно. Горский проверил каждый сантиметр – никого. Но сообщение приходило с заблокированного номера. Паника вернулась, красной волной, смывая недолгий покой.

И тогда Марк принял решение. Не бежать. Не прятаться. Он написал ответ:

«Артём. Я виноват перед твоим дедом. Если хочешь поговорить – приходи. Дверь открыта. Если хочешь убить – я не буду сопротивляться. Но сначала выслушай. Услышь всю историю. Не только мою вину, но и моё наказание. А потом решай».

Он отправил сообщение, выключил телефон и сел в той самой гостиной, лицом к двери. Ждать.

Финальная встреча была назначена. Его жизнь висела на волоске. Но впервые за долгое время он не чувствовал страха. Только усталое, горькое спокойствие.

Он ждал свою Смерть. Но на этот раз – лицом к лицу.

Полночь. Тиканье напольных часов в гостиной отмеряло секунды, тяжелые и густые, как сироп. Марк не включил свет – только тусклое мерцание уличного фонаря пробивалось сквозь щели жалюзи, расчерчивая пол призрачными полосами. Он сидел в кресле, лицом к парадной двери. В руке – старый фонарик, не как оружие, а как символ готовности осветить тьму, которую он сам породил.

Он ждал.

Шаг на веранде. Не скрип, а приглушенный стук каблука о дерево. Марк не пошевелился. Дверная ручка медленно повернулась – он не стал ее запирать.

В проеме возник силуэт. Высокий, подтянутый. Молодой человек лет двадцати пяти. Артём. Он не прятал лица. Оно было бледным, острым, с темными глазами, в которых горела не дикая ненависть Кирилла, а холодная, выверенная решимость. В руке он держал не пистолет, а длинный, тонкий конверт.

– Приглашение принял, – тихо сказал Артём. Его голос был ровным, без дрожи. – Не ожидал открытой двери.

– Я устал от закрытых, – ответил Марк. – Садись. Пройди в гостиную.

Артём вошел, осторожно, как дикий зверь на чужой территории. Он не сел, остался стоять у камина, спиной к холодному мрамору.

– Ты думаешь, словами что-то изменишь? – спросил он. – Ты разрушил жизнь моего деда. Он был честным. Всю жизнь. А ты за клочок бумаги с цифрами сломал его. Он умер в нищете, в позоре, который ты на него наклеил. Он не дожил до моей защиты. А я должен был его защитить.

– Я знаю, – сказал Марк. – И я не буду просить прощения. Это было бы оскорблением для тебя и для его памяти. Я предложу тебе другое.

Артём едва заметно нахмурился.