Пётр Фарфудинов – Мистика и Фантастика (страница 6)

– Мой дед… Степан. Что он сделал?

Старик вздохнул, и в его глазах мелькнула тень старой боли.

– Твой дед был сильным. Увидел он Духа Леса, Лиану, сестру того, кто к тебе ходит. И не испугался. Полюбил он ее. А она – его. Это была любовь, что сильнее смерти, сильнее законов миров. Но человек и дух – не пара. Чтобы быть с ней, ему пришлось бы уйти из нашего мира. А он не мог. Обещался он ей, что найдет способ. А сам… испугался. Или пожалел свою человеческую жизнь. Он пошел к старому капищу на Скале Ворона, где тонок занавес между мирами, и совершил обряд. Не обряд любви, а обряд заточения. Он заманил ее в камень, использовав ее доверие. Запечатал ее любовь к нему, как печатью.

Анна слушала, затаив дыхание.

– Белый Страж, брат ее, поклялся тогда мстить. Не убивать, нет. Он стал забирать у людей не жизнь, а память о любви. О тепле. Чтобы никто больше не мог предать, как предал его сестру Степан. Он стал Саваном. А твой дед, не выдержав тяжести содеянного, ушел в тайгу и не вернулся. Думаю, он сам отдал ему свою душу, чтобы искупить вину. Но вина кровная – она не смывается. Она передается. Теперь ты – искупление.

Анна вышла от Афанасия с тяжелым сердцем, но с новым пониманием. Демон не был просто злом. Он был болью. Вечной, неутоленной болью от предательства и одиночества. Он предлагал ей любовь, потому что сам был ее лишен. И его сила действительно росла из ядовитого болота человеческих обид, что раскисло на месте Соснового Яра.

Она шла по поселку и видела это воочию. Вот тетя Маня зло швырнула комок снега в сторону избы вдовы Марфы. Вот два мужика, бывшие друзья, молча и угрюмо разошлись в разные стороны, не поделив покос. Темные энергетические паутинки злобы тянулись от одного человека к другому, сплетаясь в уродливый клубок, который питал Белого Стража.

И она поняла, что бороться с ним силой – бессмысленно. Его нельзя уничтожить, как нельзя уничтожить саму тень. Но тень исчезает, когда появляется свет.

И у нее родился план. Отчаянный, безумный, единственно возможный.

Она решила не бороться с Демоном. Она решила его исцелить.

ЧАСТЬ 3: КАПИЩЕ НА СКАЛЕ ВОРОНА

План Анны был безумен в своей простоте. Если сила Белого Стража питалась разобщенностью и обидой, то противоядием должна была стать общность и прощение. Ей нужно было заставить Сосновый Яр вспомнить, что он – не просто скопление враждующих семей, а единый организм. Ей нужно было разжечь огонь, который будет греть так сильно, что растопит вековой лед в сердце Демона.

Она начала на следующий же день. Не как жертва или изгой, а как заводила, как та самая искра, что должна вызвать пожар. Она стучалась в каждую дверь, заглядывала в каждые, даже самые озлобленные, глаза.

Первой была вдова Марфа. Анна застала ее за тем, что та с яростью рубила капусту, словно это была голова ее обидчика Гордея.

– Тетя Марфа, – начала Анна, переступая порог. – Я… я собираю людей. Вспомнить. Вспомнить всех, кто ушел. Помянуть их хорошим словом. На Скале Ворона.

– Какое там поминанье! – фыркнула старуха. – Мне бы своего-то помянуть, да руки не доходят. А вы с вашими выдумками…

– Ваш муж, – тихо сказала Анна, – он ведь любил песни. Вы мне в детстве рассказывали, как он на гармошке играл, «Барыню»…

Марфа замерла, нож застыл в воздухе. Ее глаза, сухие и колючие, вдруг подернулись влагой.

– Играл… – прошептала она. – Черт, чтоб его… Играл, а я плясала. Девкой была…

– Давайте вспомним его таким. Не тем, кто ушел, а тем, кто играл. Приходите. Принесите его гармонь.

Она не стала ждать ответа и ушла, оставив старуху в раздумьях.

Следующим был Гордей. Он сидел на завалинке, чистил ружье. Взгляд его был мрачнее тучи.

– Гордей, Тимофею лучше? – спросила Анна.

– Спит, – буркнул мужик, не глядя на нее. – Спасибо тебе. Но я тебе зайца уже отдал. Расчет закрыт.

– Я не за расчетом. Я за памятью. Твой дед, говорят, лучшим охотником в округе был. Медведя один раз голыми руками…

– Дурила! – Гордей резко поднял на нее глаза. – Дурила, бабкины сказки!

– А я слышала, он спас от того медведя целую артель геологов. Среди них был и мой дед, Степан. Может, поэтому наша семьи как-то связаны? Не враждой, а… благодарностью?

Гордей смотрел на нее, и в его глазах боролись злость и какое-то смутное, давно забытое чувство. Он ничего не сказал, лишь с силой дернул затвор ружья.

Она обошла почти весь поселок. С кем-то говорила о старых праздниках, когда всем миром собирали урожай и варили варенье в огромном чане. С кем-то – о первом тракторе, который пригнал в Яр ее дед, и как все мальчишки бежали за ним, крича от восторга. Она будила в людях не память о обидах, а память о радости. Сначала над ней крутили у виска. Закрывали двери. Но семена были брошены.

Цепная реакция началась с неожиданной стороны. Спасенный ею Тимофей, сын Гордея, принес в ее дом пожелтевшую фотографию. На ней его прадед, тот самый легендарный охотник, стоял, положив руку на плечо молодому Степану. Они улыбались.

– Папа сказал выбросить, – прошептал мальчик. – А я взял. Они же друзья были?

Анна взяла фотографию, и ее сердце сжалось. – Да, Тимоша. Друзья.

Потом старик Афанасий, к всеобщему удивлению, вышел из своей избушки и сел на завалинку у магазина. Он не шаманил, не предсказывал. Он просто начал рассказывать былины. Не о духах и героях, а о простой человеческой любви. О том, как его дед прошел пешком сто верст по тайге, чтобы принести своей невесте цветок альпийской розы. О том, как его мать во время голода отдавала последнюю картофелину детям, а сама варила суп из лебеды.

Его старческий, дребезжащий голос обладал гипнотической силой. Вокруг него постепенно собирался кружок слушателей. Сначала старики, кивавшие в такт, потом молодежь, смотревшая на него с любопытством.

А Максим, не говоря ни слова, взял топор и пошел в лес. Он не был болтуном, он был делателем. К вечеру у подножия Скалы Ворона, того самого древнего капища, уже лежала аккуратно сложенная поленница из сухостоя – основа для будущего огромного костра.

Белый Страж чувствовал происходящее. Его присутствие стало навязчивым, почти удушающим. Он являлся Анне не только ночью, но и средь бела дня, стоя в отдалении, за спинами людей. Его белый саван теперь не просто переливался – он клокотал, как снежная буря. Он пытался сорвать ее затею. Однажды ночью налетевший шквал едва не разметал поленницу, но Максим и несколько других мужиков, уже вовлеченных в подготовку, успели укрепить ее и привалить камнями.

– Они играют в единство, – шипел голос Демона в сознании Анны, пока она пыталась уснуть. – Это мираж. Завтра они снова будут ненавидеть друг друга. Их природа неисправима. Ты лишь оттягиваешь свой конец.

– Их природа – в выборе, – отвечала она ему мысленно, впервые чувствуя не страх, а жалость к этому вечно холодному существу. – А сегодня они выбрали вспомнить что-то хорошее.

Наконец наступила ночь. Та самая ночь, когда мороз сковал звезды, сделав их похожими на крошечные ледяные гвоздики, вбитые в бархат небес. Воздух был таким холодным, что больно было дышать. И в эту ночь, когда Белый Страж уже стоял на пороге избы Максима, готовый забрать его окончательно, случилось невероятное.

Из дверей своих домов, молча, кутаясь в тулупы и платки, стали выходить люди. Старые и малые. Вдова Марфа, неся заветную гармонь мужа. Гордей, с мрачным видом, но с той самой фотографией в кармане. Тетя Маня, ведя за руку испуганную, но любопытную Лидку. Старик Афанасий, опираясь на палку. Весь Сосновый Яр, за исключением самых отъявленных нелюдимов, потянулся темной, молчаливой рекой по заснеженной тропе к Скале Ворона.

Они шли, не глядя по сторонам, ступая по следам, проложенным Максимом. Они несли не жертвы, не дары. Они несли свою память. Свои истории. Свое, почти утраченное, человеческое тепло.

На капище, у подножия огромного, замшелого валуна, который, как Анна теперь знала, был могилой любви и тюрьмой для Лесной Девы, высилась приготовленная поленница. Она была похожа на гигантское гнездо, сплетенное из сухих сучьев и надежд.

Люди столпились вокруг, молчаливые и недоумевающие. Они пришли, повинуясь какому-то смутному зову, но не понимали, что делать дальше.

И тогда Анна вышла вперед. Она была бледна, но ее глаза горели.

– Мы пришли сюда не к духам, – сказала она, и ее голос, чистый и звонкий, резал морозную тишину. – Мы пришли друг к другу. Мы столько лет жили спиной к спине, боясь обернуться, чтобы не увидеть в глазах соседа старую обиду. Но сегодня давайте обернемся. Давайте посмотрим. И вспомним.

Она повернулась к вдове Марфе.

– Тетя Марфа, сыграйте. Сыграйте «Барыню». Как для него.

Старуха, руки которой дрожали, сняла с плеча гармонь. Сначала раздался сиплый, неуверенный звук. Потом другой. И вот, старая, заезженная мелодия поплыла над застывшими людьми, над снегами, над спящей тайгой. И что-то дрогнуло в воздухе.

Анна подошла к Гордею.

– Гордей, покажи всем фотографию. Покажи, какими были наши деды.

Мужик, хмурясь, достал из кармана снимок. Кто-то из стариков, присмотревшись, ахнул: «Так это ж Гришка-медвежатник! И Степка-геолог! Господи, да они же не разлей вода были!»

И пошло-поехало. Как прорвало плотину. Один за другим люди начинали говорить. Сначала сбивчиво, потом все смелее, громче, эмоциональнее. Один вспоминал, как простил брата, обокравшего его много лет назад, и как тому стало стыдно, и они помирились. Другая, всегда молчаливая женщина, сквозь слезы рассказывала, как родила ребенка от нелюбимого, сосланного сюда человека, и как потом всей душой прикипела к нему и к своему сыну. Старики плакали, вспоминая своих ушедших половинок. Молодежь слушала, затаив дыхание, открывая для себя историю своего рода, своего поселка, не как историю вражды, а как сагу о выживании, труде и, да, о любви.