Пётр Фарфудинов – Мистика и Фантастика (страница 5)
Ужас и искушение слились воедино. Она видела, как та самая ледяная капля на нити Лидки готова сорваться. Она представляла бледное личико девочки, ее доверчивые глаза. И ее собственная рука, будто чужая, потянулась к дрожащей серебристой паутинке.
В момент прикосновения ее пронзила боль. Не физическая. Это было ощущение, будто из ее сознания вырвали самое яркое, самое сокровенное воспоминание. Пропал запах материнских духов, звук ее смеха, тепло ее руки… что-то стерлось, ушло навсегда, оставив после себя лишь пустую, выбеленную раму. Она вскрикнула, но звук застрял в горле.
А нить Лидки… нить вспыхнула, засверкала, натянулась, стала крепкой и надежной. Ледяная капля растаяла.
Анна, обессиленная, опустилась на колени. А Белый Страж, стоя рядом, на миг стал чуть более плотным, чуть менее призрачным. В его белесой дымке на мгновение проступили черты, похожие на человеческие. Черты ее деда.
– Начинаем, – прошептал он.
ЧАСТЬ 2: ТКАНЬ ИЗ ОБИД И ЛЬДА
Сделка стала их тайным ритуалом, уродливым и прекрасным одновременно. Анна превратилась в ангела-мстителя и палача в одном лице. Она научилась видеть не только нити, но и темные пятна на них – болезни, отчаяние, приближающуюся смерть.
Первым осознанным спасением стал сын охотника Гордея, семилетний Тимофей. Мальчик задыхался от пневмонии, его нить истончилась до паутинки, а ледяные кристаллы смерти уже начинали оплетать ее хрупкую структуру. Гордей, суровый и молчаливый мужчина, плакал у ее порога, не в силах смотреть, как угасает его последняя радость. Анна согласилась помочь.
В темноте своей горницы она протянула руку к дрожащей нити мальчика. В момент прикосновения ее охватил вихрь образов. Она увидела себя в школьном спортзале, душном и пропахшем потом, услышала резкий свисток учителя и почувствовала острую, унизительную боль в сердце – первый в жизни приступ паники, когда мир поплыл перед глазами, а сверстники смотрели с любопытством и брезгливостью. Это воспоминание, давно похороненное в глубинах памяти, вырвалось наружу, пронзило ее, как раскаленный штырь, и исчезло навсегда. Она отдала свой детский страх, свою первую уязвимость.
Наутро Тимофей сел в кровати и попросил есть. Лихорадка отступила с неестественной, пугающей скоростью. Гордей, не говоря ни слова, принес к ее крыльцу тушку свежедобытого зайца. Его взгляд был полон суеверного благоговения и страха. А Анна провела весь день, безуспешно пытаясь вспомнить, почему запах манежа и звук баскетбольного мяча вызывают у нее приступ тошноты.
Следующей была старуха Агафья, мать тети Мани. Ее нить была не тонкой, а просто старой, выцветшей, исчерпанной. Смерть подступала к ней тихо, как вечерние сумерки. Анна, тронутая тихим достоинством старухи, подарила ей еще немного времени. Ценой этой сделки стала память о колыбельной, которую пела ей бабушка. Мелодия, слова, чувство абсолютного покоя и безопасности – все растворилось, оставив после себя лишь гулкую пустоту. Агафья очнулась, ее глаза, замутненные катарактой, прояснились, и она сказала дочери: «Мне снился твой отец, он звал меня в сад… но теперь я останусь». А Анна, вернувшись домой, нашла на столе старую тетрадь с нотами и не смогла понять, почему при взгляде на нее сердце сжимается от щемящей, безымянной тоски.
С каждым актом «милосердия» Анна чувствовала, как ее собственная нить, некогда яркая и переливчатая, тускнеет. Она не утончалась, нет. Она становилась… безликой. Стиралась ее индивидуальность, ее личная история, замещаясь чужими жизнями. Она начала забывать не только плохое, но и хорошее: вкус первой спелой земляники, найденной в лесу с дедом, восторг от получения школьной премии, тепло первого поцелуя в шестнадцать лет. Ее прошлое превращалось в чистый лист, на котором Белый Страж выводил свои ледяные узоры.
Он всегда был рядом. Она чувствовала его присутствие как тихий холодок за спиной, видел его отражение в заиндевевшем окне – высокую, наблюдавшую за ней тень. Иногда, в моменты особой слабости, ей чудился его голос, нашептывающий: «Ты становишься мной. Ты сбрасываешь тяжесть бытия. Скоро останется лишь чистая, ясная суть – служение».
Тайга, чувствуя растущую силу Стража, отвечала хаосом. Аномалии участились. В разгар лютого января на березках, словно в насмешку, набухли липкие почки. По реке Угрюмой, скованной льдом, плыли не только желтые, но и ярко-красные кленовые листья, закручиваясь в причудливые водовороты на мерзлой поверхности. По ночам лес гудел и стонал. Деревья скрипели и трещали, словно пытались вырвать корни и уйти прочь от этого места. Охотники возвращались из тайги бледные, рассказывая о странных, блуждающих огнях и шепоте, доносящемся из-под земли.
Сосновый Яр погрузился в пучину паранойи. Страх, этот питательный бульон для темных сил, сдабривался старыми обидами. Сосед шел на соседа, вспоминая давние долги и предательства. Вдова Марфа публично обвисила Гордея в том, что его дед во время раскулачивания донес на ее семью. Молодой парень Витя, чей отец погиб на лесозаготовках, устроил драку с сыном прораба, обвиняя того в наследственной вине. Даже дети в школе делились на враждующие кланы, отражая вражду своих родителей.
Анна видела, как эти темные, липкие энергетические нити – нити злобы, зависти и непрощения – тянулись от одного дома к другому, опутывая поселок мертвой паутиной. И видела, как Белый Страж, стоя на окраине, впитывает эту энергию, словно изголодавшийся зверь. Его белый саван теперь отливал перламутром, а в тех местах, где должны были быть глаза, загорались холодные, бездушные звезды. Он набирал силу. И следующей его жертвой, Анна чувствовала это кожей, станет кто-то из ее самых близких.
И этим «кем-то» оказался Максим.
Максим был ее якорем в мире живых. Единственным, кто помнил ее не «странной Аней», а просто девочкой с косичками, с которой когда-то ловили пескарей в речке. Он не боялся ее, не шептался за спиной. Он просто был рядом. Приносил дров, чинил провалившийся пол на крыльце, молча сидел с ней вечерами, когда тоска становилась невыносимой.
Их отношения, едва начавшись, уже были обречены. Анна видела его нить – крепкую, цвета спелой ржи, теплую на ощупь. Но теперь на нее легла тень. Холодная, ревнивая тень Белого Стража. Он видел в Максиме угрозу, напоминание о той самой «тяжести бытия», от которой он «освобождал» Анну. Нить Максима начала меркнуть.
Однажды вечером Максим не пришел. Часы пробили десять, одиннадцать… Анну сдавил ледяные тиски паники. Она выбежала на улицу и, повинуясь инстинкту, бросилась по тропе к его дому. Она нашла его недалеко от избы, в сугробе. Он был без сознания, лицо побелело от холода, а на шее, словно от чьего-то прикосновения, красовалось синее, ледяное пятно. Рядом валялся его фонарик.
Она в ужасе припала к нему, пытаясь растереть ему руки. И в этот момент увидела Его. Белый Страж стоял в нескольких шагах, неподвижный, как изваяние. Его безликий взгляд был устремлен на Максима.
– Нет! – крикнула Анна, прикрывая Максима своим телом. – Это не его время! Ты не смеешь!
– Время – понятие условное, – прозвучал в ее сознании холодный, размеренный голос. – Он мешает. Он привязывает тебя к миру иллюзий. Я лишь ускоряю неизбежное.
– Я не отдам тебе его!
– Тогда предложи что-то равноценное.
Анна отчаяно озиралась. Она не могла пожертвовать чужой жизнью. И тогда ее взгляд упал на нее саму. На свою собственную, стремительно блекнущую нить.
– Возьми у меня, – выдохнула она. – Возьми… все, что осталось. Все мои воспоминания о матери. Отпусти его.
Белый Страж замер. В его белесой дымке что-то дрогнуло.
– Память о родителе – основа души. Ты уверена?
Анна кивнула, не в силах вымолвить слово. Она чувствовала, как что-то огромное, теплое, фундаментальное вырывается из нее. Образ матери, ее улыбка, звук голоса, чувство ее руки на волосах – все это отделилось от нее и утекло в ждущую пустоту, которую представлял из себя Демон. Внутри нее воцарилась абсолютная, зияющая пустота. Она больше не была чьей-то дочерью.
Максим вздохнул, застонал и открыл глаза.
– Анна?.. Что случилось? Я… я будто в лед окунулся…
А Белый Страж, приняв ее жертву, стал почти реальным. Его контуры стали резче, и Анна впервые разглядела в них нечто знакомое – высокий лоб, резкую линию скул, упрямый подбородок. Черты ее деда, Степана. Но искаженные вечным холодом и скорбью.
Он повернулся и растворился в ночи. А Анна, обняв очнувшегося Максима, плакала без слез. Она плакала по матери, которую больше не могла вспомнить.
На следующий день, едва держась на ногах от душевного истощения, она пошла к старику Афанасию. Последнему шаману, хранителю старых знаний. Его избушка стояла на отшибе, и дым из его трубы пах не обычным деревом, а какими-то травами.
Афанасий, высохший, как гриб-дождевик, сидел у печки и что-то жевал. Он посмотрел на Анну своими мутными, но пронзительными глазами.
– Чую, пахнет от тебя холодом, девочка, – прохрипел он. – Белым холодом. Саван на тебе смеряет.
– Что мне делать, дед? – голос Анны предательски дрогнул. – Он заберет его в следующий раз. Или Лидку. Я не смогу остановиться.
Афанасий покачал головой, его морщинистое лицо стало похоже на высохшую кору.
– Сила его – в нас, детка. Не в нем самом. Он – как зеркало. Отражает нашу грязь, наши злые помыслы, обиды, что мы, как паршивых овец, загоняем вглубь да пасем. Он питается нашим раздором. Пока мы грыземся, как псы у помойки, он силен.