Пётр Фарфудинов – Криминальный роман. Рецепт бессмертия, зов бездны (страница 6)
И параллельно, под столом, на телефон, она надиктовывала: «Седьмое марта. Пациент Дорофеев Марк. Автоавария с признаками инсценировки. Помечен как донор Платинового пакета. Ляпис и Баландин отдают приказы по фальсификации документов о смерти. Цель – оказать давление на отца, депутата Дорофеева».
Она закончила с документами и отнесла их Ляпису. Он пробежал глазами, и его брови поползли вверх.
– Доктор Сидоренко в отпуске, Аврора Викторовна. На Канарах.
– В системе он не отмечен как отсутствующий, – парировала она. – Я действовала по списку аккредитованных специалистов. Если это ошибка, нужно обновлять базу. Чтобы избежать… юридических казусов.
Он посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. В нём снова мелькнуло то самое уважение, смешанное с подозрением.
– Исправь, – коротко сказал он, вернув бумаги. – И поторопись. У нас мало времени.
Исправляя, она снова добавила «неточность» – на этот раз в номер лицензии патологоанатома. Игра в кошки-мышки становилась смертельно опасной. Она понимала, что её саботаж носит точечный характер. Он раздражал, но не останавливал. Нужно было нечто большее.
Вечером, под предлогом головной боли, она ушла раньше. Но не домой. Она поехала в городскую больницу №1, ту самую, куда должны были везти людей вроде Марка. Нашла знакомую медсестру из институтских времён, Лену. Купила ей кофе, поговорила о старом. И будто невзначай спросила:
– Слушай, а если к вам поступает тяжёлый, с ДТП, кома, а родственники есть? Их сразу к пациенту пускают?
– Официально – нет, только в часы посещений, – сказала Лена. – Но если очень хотят… иногда проводят, если врач не против. Особенно если отец, как у того парня в «Асклепий», депутат. Ты слышала про того студента? Жуткая история…
Аврора чуть не расплескала кофе.
– Отец… был у него?
– Да вроде пытался попасть, – пожала плечами Лена. – Но в «Асклепии» у них, говорят, свой пропускной режим. Бюрократия. Говорят, он там в приёмной чуть ли не скандалил, но его не пустили. Говорят, «состояние не позволяет». Бедный папаша…
Идея возникла мгновенно, отчаянная и безумная. Что, если дать папаше шанс? Не пустить его в «Асклепий» – это невозможно. Но можно дать ему информацию. Точнее, её отсутствие.
Выйдя от Лены, Аврора купила ещё один одноразовый телефон. С балкона своей квартиры, глядя на огни «Асклепия» вдалеке, она набрала номер приёмной областной думы. Узнала электронную почту депутата Дорофеева. Это было нетрудно – она была на сайте.
А затем, используя цепочку анонимных прокси-серверов, которые она изучала ночами, отправила с одноразового ящика на его адрес письмо. Без подписи. Только текст:
«Ваш сын в “Асклепии”. Его объявили мёртвым, но это ложь. Они ждут, когда вы сдадитесь, чтобы разобрать его на органы для своего “платинового” клиента. Если хотите его спасть – везите своего независимого невролога и юриста. СЕЙЧАС. Времени нет.»
Она отключила телефон, разобрала его и выбросила детали в разные мусорные баки по пути домой. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она только что подожгла фитиль под всей своей двойной жизнью. Если Дорофеев проигнорирует письмо или, что хуже, передаст его тем, с кем борется, – ей конец. Если же он приедет с проверкой…
Она не знала, что будет. Система «Асклепия» была всесильна в своих стенах. Но против публичного скандала с депутатом, пусть и скомпрометированным, у неё могло не хватить иммунитета.
Той ночью в «Асклепии» было суетно. Аврора наблюдала через камеры, как Марка Дорофеева готовят к трансплантации. Ляпис был сосредоточен. Баландин метался.
А потом, ближе к полуночи, на кадрах с въезда появились три чёрных внедорожника. Из них вышли несколько серьёзных мужчин в строгих костюмах, а между ними – седой, сгорбленный человек с лицом, искажённым горем и яростью. Депутат Дорофеев. С ним был незнакомый мужчина с дипломатом – вероятно, врач, и женщина с камерой.
Система дала сбой. На лицах охраны читалась растерянность. Они были готовы к чему угодно, но не к тому, что отец ворвётся сюда с юристами и прессой посреди ночи.
Аврора выключила монитор. Дальше она смотреть не могла. Исход битвы был неизвестен. Но одно она знала точно: тихий, стерильный конвейер смерти в «Асклепии» только что получил первый, оглушительный удар из внешнего мира. И как бы эта история ни закончилась, обратно в тень систему уже было не спрятать.
Она сидела в темноте, прислушиваясь к тишине, которая уже не казалась такой всепоглощающей. Где-то там, в эпицентре бури, билось сердце её сообщника – отчаяние отца. И впервые за долгое время у неё появилось призрачное чувство, которое она почти забыла. Надежда. Опасная, безрассудная и единственная возможная.
Глава 8.
Битва длилась недолго, но оставила после себя хаос, сравнимый с разорвавшейся бомбой в операционной. Депутат Дорофеев не просто приехал – он ворвался, используя весь свой оставшийся вес. Его юрист кричал о незаконном ограничении доступа родственника к пациенту. Его личный невролог требовал показать все оригиналы ЭЭГ и протоколы консилиума. А женщина с камерой снимала всё, невзирая на попытки охраны её остановить.
Ляпис-Трубецкой встретил бурю с ледяным, почти царственным спокойствием. Он вышел в приёмную, белый халат безупречен, и его один вид заставил на секунду смолкнуть даже Дорофеева.
– Глубокоуважаемый Виталий Аркадьевич, – заговорил он бархатным, соболезнующим тоном, – я понимаю ваше горе. Но ваш сын находится в состоянии, несовместимом с жизнью. Консилиум врачей…
– Где протокол? – перебил его невролог, молодой и колючий. – Где подписи? Я хочу видеть оригиналы графиков ЭЭГ, а не распечатки!
– Все документы оформляются, – гладко солгал Ляпис. – Процедура…
– Я хочу видеть сына! – рявкнул Дорофеев, и в его голосе была хрустальная, не имитируемая ярость отчаяния. – Сейчас! Или я звоню не в вашу прокуратуру, а прямиком в Москву, в Следственный комитет, и начинаю рассказывать о том, как в вашей частной клинике людей объявляют мёртвыми, пока они ещё дышат!
Это была угроза, от которой не было прививки. Даже «платиновый» реципиент не стоил такого скандала с выходом на федеральный уровень.
Аврора, наблюдая за этим через камеру в своём кабинете, затаив дыхание, видела, как микроскопическая трещина прошла по каменному лицу Ляписа. Он кивнул.
– Разумеется. Как отец, вы имеете право. Но, пожалуйста, только вы и ваш врач. Без… посторонних. – Он кивнул на камеру.
Дорофеев, после короткого совещания с юристом, согласился. Ляпис лично повёл его и невролога в реанимацию.
То, что произошло дальше, Аврора узнала из обрывков разговоров и позже – из расшифровки аудиозаписи, которую тайком вёл невролог (эту запись Дорофеев передал ей много позже, в знак благодарности, которой она так и не смогла принять).
Марк Дорофеев был жив. Под искусственной вентиляцией лёгких, в глубокой коме, с тяжёлыми повреждениями – но жив. Его мозговая деятельность была угнетена, но не отсутствовала полностью. Независимый невролог, изучив оригиналы показаний (которые пришлось предоставить), заявил, что говорить о смерти мозга преждевременно. Более того, он указал на несоответствия в медицинских графиках – те самые, что Аврора заложила своим саботажем.
В палате запахло не просто скандалом, а уголовным делом. Ляпис стоял, белый как мел, но всё ещё держался. Он говорил о «разных методиках интерпретации», о «человеческом факторе», о «глубоком стрессе команды».
Дорофеев не слушал. Он смотрел на сына, держа его холодную руку, и его глаза были полы не горечью, а ледяной решимостью.
– Забираю, – сказал он коротко. – Немедленно. Выписывайте. Или я отсюда не выйду.
Выписывать пациента в таком состоянии было профессиональным самоубийством. Но оставлять его здесь, после раскрытого подлога, – самоубийством ещё более быстрым и позорным.
В ту же ночь, под присмотром приехавшей бригады из федеральной клиники (звонок в Москву всё-таки состоялся), Марка Дорофеева перевезли. «Асклепий» лишился своего «платинового» актива. А вместе с ним – и иллюзии неуязвимости.
На следующий день в кабинете Баландина царила атмосфера похорон. Баландин сам был похож на разлагающийся орган – серый, потный, он метался между аквариумом с пираньями и баром.
– Платиновый пакет! – выл он. – Сорвался! Из-за чего? Из-за какого-то депутата-неудачника! Кто его пустил? Кто накачал информацией?!
Он смотрел на Ляписа, но тот сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Его обычная ледяная аура дала трещину, и сквозь неё проглядывало нечто пугающее – не страх, а ярость. Холодная, сконцентрированная ярость хирурга, у которого вырвали инструмент из рук в самый важный момент.
– Была утечка, – наконец произнёс Ляпис. Его голос был тихим, как шипение змеи. – Кто-то предупредил Дорофеева. Кто-то изнутри.
– Кривошеина, – сразу выпалил Баландин. – Она же вертелась там с этими протоколами! Она саботировала!
– Возможно, – согласился Ляпис, не отводя взгляда от пустоты. – Но нужны доказательства. И нельзя действовать грубо. После вчерашнего на нас смотрят. Даже наши… партнёры нервничают. Фон-Блиц уже звонил, спрашивал, не выйдем ли мы на большую воду.
Он медленно повернул голову к Баландину.
– Мы вступили в фазу сепсиса, Кирилл. Иммунитет системы дал сбой. Нужна срочная антибиотикотерапия. И ампутация, если понадобится.