Пётр Фарфудинов – Когда уходит тишина (страница 6)

Рыбин протянул планшет. На экране – фото. Лев взял планшет, и у него подкосились ноги.

На фото была Алиса. Его Алиса. Та, что исчезла три года назад. Она лежала на винтовой лестнице башни, руки сложены на груди, глаза открыты. И улыбалась. Той же улыбкой, что и Березин.

– Это не она, – прошептал Лев. – Она пропала три года назад. Она не могла…

– У неё те же приметы, – сказал Рыбин. – Те же родинки. Тот же шрам на левой брови. И анализ ДНК через три часа подтвердит. Но, Лев… она выглядит так, будто умерла сегодня. Хотя по документам она числится мёртвой уже три года.

Вера взяла Льва за руку. Он не отнял.

– Это не Алиса, – сказала она. – Это то, что вода сделала с её памятью. Она не вернулась. Её тело – это послание. Как и Березин. Кто-то наверху научился доставать их оттуда. Мёртвыми. Но зачем?

– Чтобы мы боялись, – сказал Лев глухо. – Чтобы мы не лезли в люк.

– Или наоборот, – ответила Вера. – Чтобы мы полезли. Быстрее. Не думая.

Они посмотрели друг на друга. И оба поняли одно: выбора нет.

Они поехали в башню. В третий раз. И на этот раз – с открытыми глазами и с пониманием, что тела на лестнице и у реки – это не конец. Это только начало криминальной истории, которая перевернёт всё, что они знали о жизни, смерти и воде, которая поёт имена.

Глава 8. Третье тело, которого не ждали

Они не доехали до башни.

На полпути Лев затормозил. Посередине дороги стоял человек. Мужчина лет пятидесяти, в длинном чёрном пальто, несмотря на август, и без обуви. Босиком на асфальте. Он повернул голову, и Лев узнал его.

Это был Макар Шелест. Краевед. Хранитель башни. Тот, кого Лев видел два дня назад в мэрии – живой, здоровый, разговорчивый.

Сейчас Шелест выглядел иначе. Его глаза были мутными, как вода после дождя. Изо рта шёл пар в тёплый день.

– Он тоже… – начала Вера.

– Не выходи, – сказал Лев. – Я сам.

Он открыл дверь, вышел. Шелест сделал шаг навстречу.

– Лев Холмогоров, – сказал краевед голосом, в котором было два тембра – его собственный и ещё один, низкий, как из колодца. – Ты идёшь туда, куда не звали. Вода сказала тебе: не мешай. Но ты не послушал. Теперь ты получишь знак.

Шелест поднял руку. На ладони лежала пуговица. Такая же, как у Веры. Перламутровая, с двумя дырочками.

– Это пуговица с платья Алисы, – сказал Шелест. – Она отдала её мне за три дня до того, как уйти. Сказала: «Передай тому, кто придёт после меня. Тому, кто будет слушать не ушами, а сердцем».

Лев взял пуговицу. Она была тёплой. Живой.

– Где Алиса? – спросил он.

– Там, где все. В воде. Но она – особенная. Она не утонула. Она – стала голосом. И она просила передать: не ищи её тело. То, что лежит в башне – не она. Это копия. Слепок. Вода умеет создавать слепки тех, кого забрала. Но у неё не получается душа. Поэтому они улыбаются. Потому что внутри – пустота.

Шелест замолчал. Потом закрыл глаза и рухнул на асфальт. Лев бросился к нему – пульс слабый, но есть. Дыхание – поверхностное. На затылке – небольшая ссадина, из которой сочилась не кровь, а вода. Прозрачная, без цвета, без запаха.

Вера выскочила из машины, помогла Льву перенести Шелеста на заднее сиденье.

– Он сказал правду, – прошептала она. – Вода не умеет убивать. Но она умеет использовать живых как рупоры.

– Что нам делать?

– Вести его в больницу. А потом – в башню. Но не сегодня. Сегодня мы должны понять, кто наверху. Кто командует слепками. Потому что вода – это только инструмент. У неё нет злого умысла. А у того, кто использует её – есть.

Лев развернул машину. Они поехали в центральную районную больницу. Шелест молчал, но его губы шевелились. Он повторял одно и то же: «Одиннадцать. Одиннадцать. Одиннадцать».

В зеркале заднего вида Вера увидела, что на лбу у Шелеста проступают буквы. Такие же, как у Березина, но другие. «НЕ ОТКРЫВАЙ».

Она хотела сказать Льву, но не успела. Потому что её собственный телефон зазвонил. Номер не определён. Она ответила.

– Вера, – сказал голос. Женский. Знакомый. Мамин.

– Мама?

– Да, дочка. Я здесь. В воде. И я знаю, кто делает слепки. Это не Куратор. Это человек. Тот, кто построил башню. Он не умер. Он научился жить между звуками. И он хочет выйти наружу. Для этого ему нужно тело. Твоё тело, Вера. Потому что ты – его потомок.

Связь оборвалась. Вера смотрела на тёмный экран. Потом на Льва. Потом на город, который просыпался за окном, не подозревая, что под водонапорной башней спит не вода. Спит зло. И у него осталось девять дней, чтобы проснуться.

Часть четвёртая. Сны на одиннадцать дней

Глава 9. Сон первый: мать под водой

Вера уснула в машине. Лев вёз Шелеста в больницу, а она сидела на пассажирском сиденье, пристёгнутая, но расслабленная, как после долгой дороги. Сон пришёл неожиданно – не как провал в темноту, а как погружение в тёплую, солоноватую воду.

Она не испугалась. Она поняла, что это не её сон. Это сон матери. Или – память матери. Или – то, что осталось от неё после пятнадцати лет в колодце под башней.

Она стояла на дне. Не на дне реки или озера – на дне звука. Вокруг не было воды, но всё было влажным: воздух, свет, время. Ирина Тихонова – молодая, в том самом платье с перламутровыми пуговицами – смотрела вверх. Там, наверху, был люк. Чугунный. С кольцом.

– Вера, – сказала мать, не оборачиваясь. – Ты меня слышишь?

– Слышу, – ответила Вера, хотя не знала, как она говорит без рта, без лёгких, без воздуха.

– Хорошо. Значит, связь есть. Слушай меня внимательно. У тебя мало времени. Не потому, что вода заберёт тебя через одиннадцать дней. А потому, что строитель башни проснётся. Он спал сто двадцать лет. Но твоё приближение разбудило его.

– Кто он?

Мать повернулась. Её лицо было прежним – высокие скулы, серые глаза, как у Веры. Но из глазницы левого глаза текла не слеза, а тонкая струйка воды. Чистой, светящейся.

– Его звали Фёдор Холмогоров, – сказала мать. – Он был инженером. И он – прапрадед твоего Льва.

Вера хотела крикнуть, что это невозможно, что Лев ничего не говорил о родстве со строителем башни. Но мать подняла руку, и Вера замолчала.

– Он построил башню не для воды. Он построил её для звука. Он нашёл подземный резонатор – пустоту в известняке, где звук живёт вечно. И он хотел записать туда свою душу, чтобы не умирать. Но что-то пошло не так. Он не умер. Но и не остался живым. Он стал тем, кто командует водой. И теперь он хочет выйти наружу. Ему нужно тело. Тело, в котором течёт его кровь.

– У Льва?

– И у тебя тоже. Вы оба – его потомки. По разным линиям. Вы – единственные, кто может открыть люк изнутри. И он ждёт. Он всегда ждал.

Вера попыталась сделать шаг вперёд, но ноги не слушались. Вода – или то, что было вместо неё – стала гуще, плотнее, как смола.

– Мама, как мне спасти тебя? Как спасти Алису? Как спасти всех?

– Ты не можешь их спасти, – мать улыбнулась. – Ты можешь только заменить. Один уходит – другой приходит. Это закон резонатора. Но если вы с Львом войдёте вместе… если вы оба назовёте свои имена в один момент… закон нарушится. Резонатор с хлопнется. И все, кто внутри, выйдут наружу.

– А вы?

– А мы – нет. Мы уже часть звука. Мы не хотим выходить. Нам хорошо здесь. Тихо. Спокойно. Но строитель – он чужой. Он не наш. Он захватил резонатор и командует. Избавьте нас от него.

Сон начал распадаться. Лицо матери пошло рябью, как отражение в воде, которую кто-то потревожил.

– Вера, – сказала мать на прощание. – Ты должна найти чертёж. Не тот, что в архиве. Другой. Фёдор начертил его своей кровью на коже. Он спрятал его в башне. Найди чертёж – поймёшь, как войти и не остаться.

– Мама!

Вера проснулась. Машина стояла у больницы. Лев выруливал на парковку. Шелест на заднем сиденье дышал ровно, но не приходил в себя. Вера повернулась к Льву.

– Твой прапрадед построил башню, – сказала она.

Лев замер с ключом в замке зажигания.

– Что?

– Фёдор Холмогоров. Инженер. Он не умер. Он стал тем, кто командует водой. И он – твой предок. И мой тоже. Мы родственники, Лев. Дальние, но родственники. И он хочет вселиться в одного из нас.

Лев молчал минуту. Потом выключил двигатель и повернулся к ней.