Пётр Фарфудинов – Горький привкус тайны. Книга вторая (страница 3)

— Если страшно — значит, жива, — ответила Вера. — Веди.

Они спустились в подвал, туда, где мерцало Зеркало Времени. И где в глубине его уже ждали новые тайны, новые имена, новая кровь на бархатных стенах.

Сзади скрипнула ступенька.

— Осторожнее, детки, — прошелестела Агафья из темноты. — Там, куда вы идете, даже у меня нет ключа. А если у меня нет ключа — значит, и Бога нет. Только выбор.

Она перекрестилась на восток, и свеча в ее руке погасла.

Остался только горький привкус тайны на губах. И дрожь двух тел, готовых шагнуть в неизвестность — вместе, навсегда или в последний раз.

Они не шагнули в портал. В последний миг, когда поверхность Зеркала уже начала пульсировать и тянуть к себе, как трясина, Вера почувствовала, как чья-то холодная, жесткая рука вцепилась ей в плечо.

— Стой, дура! — голос Агафьи прозвучал не скрипуче, а звонко, по-молодому. — Не туда смотришь! Портал показывает то, что ты хочешь, а не то, что есть на самом деле!

Вера замерла. Марк тоже. Его лицо в полумраке было бледным, почти прозрачным, и впервые она увидела в нем не демона, не соблазнителя, а человека — испуганного, уставшего, древнего, как этот дом.

— Отпусти ее, Агафья, — сказал он тихо. — Она имеет право выбрать.

— А ты имеешь право молчать! — отрезала старуха. Она стояла между ними и порталом, раскинув руки, как распятие. Платок съехал набок, и Вера вдруг заметила, что у Агафьи густые, еще не полностью седые волосы, а глаза — не бирюзовые, а васильковые. И на щеках — румянец, которого не бывает у старух.

— Ты… — прошептала Вера. — Ты меняешься.

Агафья усмехнулась, опустила руки и запахнула кофту.

— А ты думала, я просто бабка с клюкой? Я, милая, тоже когда-то была хранительницей. И я тоже любила. И тоже потеряла. И теперь я здесь — ни жива, ни мертва, ни стара, ни молода. Портал высасывает из меня жизнь, когда я рядом с ним, и возвращает, когда я далеко. Я — маятник. Я — сторож. И я больше не хочу быть сторожем.

Она повернулась к Марку. В ее глазах горело то, что Вера не сразу распознала. А когда распознала — сердце ее упало.

Зависть. И ревность. И желание — дикое, неутоленное, тридцатилетнее.

— Ты приводишь сюда одну за другой, — сказала Агафья, и голос ее дрогнул. — Сначала Елена. Потом эта… как ее… актриса из Москвы. Потом Вера. А я? Я что, не женщина? Или для тебя я всегда была только мебелью? Ключницей? Говорящей собакой у порога?

Марк побледнел еще сильнее.

— Агафья…

— Не перебивай! — она сделала шаг к нему. — Я тридцать лет смотрела, как ты целуешь других. Тридцать лет, Марк! Я мыла полы, где вы лежали. Я зашивала простыни, которые вы рвали в страсти. Я гасила свечи, когда вы засыпали в обнимку. И каждую ночь я выходила в сад и плакала в колодец, чтобы никто не слышал. А теперь пришла она — и ты готов уничтожить портал ради нее. Ради нее! А ради меня ты даже пальцем не пошевелил!

Вера отступила к стене. Она чувствовала себя чужой на этом празднике боли. И одновременно — лишней. Как на семейном скандале, где нет твоей вины, но ты — причина.

— Агафья, — осторожно сказала она. — Я не знала.

— А кто знает? — старуха резко обернулась. — Бог знает. Да только он давно от нас отвернулся. И портал знает. И он мне показал: если ты, Вера, войдешь — он выберет тебя. А я…, я исчезну. Растворюсь. Как прошлое, которое никому не нужно.

В темноте подвала повисла тишина. Только Зеркало мерцало, переливаясь, как живое.

Марк медленно подошел к Агафье. Взял ее лицо в свои ладони — и это было так странно, так неправильно видеть его не с молодой женщиной, а с этой морщинистой, сгорбленной старухой — и поцеловал. В лоб. Нежно, как дочь. Или как мать.

— Прости, — сказал он. — Я слепой. Я привык, что ты — вечная. А вечных не жалеют.

Агафья всхлипнула. Раз — и слеза скатилась по щеке, оставляя светлую полоску на пыльной коже. И в тот же миг Вера увидела невозможное: морщины на лице старухи стали мельче, спина выпрямилась, клюка выпала из рук и с грохотом покатилась по каменному полу.

— Что… — прошептал Марк.

— Портал, — выдохнула Вера. — Смотри!

Зеркало вспыхнуло. И в его глубине отразилась не Агафья-старуха, а молодая женщина лет тридцати — с длинной русой косой, тонкой талией, высокими скулами и глазами, полными огня. Она была в белой льняной рубахе, босая, и на ногах — следы вереска.

— Это я, — сказала Агафья, глядя на свое отражение. — Я была такой, когда пришла сюда в первый раз. В 1913 году. Я была невестой. И Марк… ты обещал мне вечность.

Марк отшатнулся, как от удара.

— Я не помню, — прошептал он. — Агафья, клянусь, я не помню!

— Потому что ты сам стер себе память! Ты не хотел помнить, как я вошла в портал вместо тебя. Как отдала свою молодость, чтобы ты жил. Ты не хотел помнить, что я — твоя первая любовь. Самая первая. Когда ты еще был человеком.

Вера прижала руку к груди. Сердце колотилось так сильно, что казалось, выпрыгнет. В подвале запахло — чем-то сладким, терпким, как мед с полынью. Запахло кровью и желанием. Запахло чужой, забытой, невозможной любовью.

Марк молчал. Долго. Так долго, что Вера начала считать удары собственного пульса: раз, два, три, десять, тридцать. На пятидесятом он поднял голову. Его глаза из грозовых стали черными — бездонными, как сам портал.

— Покажи, — сказал он Агафье. — Не порталом. Собой. Напомни мне, кто я был.

Агафья усмехнулась — той же усмешкой, но теперь в молодом лице она выглядела не страшной, а завораживающей. Она скинула кофту. Под ней оказалась тонкая рубаха, сквозь которую просвечивало тело — не старушечье, упругое, с высокой грудью и крутыми бедрами. Вера смотрела и не могла отвести взгляд. Это было не стыдно. Это было красиво. Страшно красиво.

— Ты хочешь, чтобы я разделась перед твоей новой пассией? — спросила Агафья с вызовом.

— Я хочу, чтобы ты перестала быть тенью, — ответил Марк глухо. — Хватит. Тридцать лет. Хватит.

Он снял свою рубашку одним движением. Вера увидела его тело — мускулистое, без единой царапины, но с одной странностью: на левой стороне груди, над сердцем, был след. Будто кто-то вырвал кусок плоти и заживил рану светом. Шрам светился в темноте — бледно-голубым, как лунный свет.

— Что это? — выдохнула Вера.

— Это она меня отметила, — сказал Марк, не сводя глаз с Агафьи. — Когда вошла в портал. Она отдала свою молодость — а взамен получила право всегда быть со мной. Но я забыл. И она стала старухой-ключницей. Потому что без моей памяти ее жертва превратилась в проклятие.

Агафья подошла к нему. Теперь они стояли друг напротив друга — два почти обнаженных тела в мерцании Зеркала. Вера замерла у стены, не зная, уйти или остаться. Но ноги не слушались. И — если быть честной до конца — она не хотела уходить. Она хотела смотреть. В ней просыпалось что-то темное, запретное, то, о чем она не говорила даже себе: желание смотреть, как другие любят. Или ненавидят. Или вспоминают.

— Прикоснись ко мне, — сказала Агафья. — Не как к старухе. Как к той, кем я была.

Марк протянул руку. Пальцы его дрожали. Он коснулся ее щеки — и морщины на ней разгладились еще больше. Он провел ладонью по ее плечу — и сгорбленная спина выпрямилась окончательно. Он обнял ее за талию — и из платка высыпались седые волосы, а вместо них упала на спину густая русая коса.

— Боже мой, — прошептал Марк. — Я помню. Я помню эту косу. Я помню, как целовал твои ключицы. Я помню, как мы танцевали под дождем.

— Ты обещал мне вечность, — повторила Агафья, и голос ее теперь был молодым, низким, грудным. — Ты поклялся на этом портале. А потом тебя прокляли. И ты забыл. А я осталась — помнить за двоих.

Она поцеловала его. Не в лоб. В губы. Долго, жадно, со вкусом горечи и меда.

Вера отвернулась — но только на секунду. А потом не выдержала и посмотрела снова. В ней боролись стыд и любопытство, ревность и странное, почти болезненное возбуждение. Виктор никогда не целовал ее так. Никто никогда не целовал. Она вдруг поняла, что всю жизнь живет вполсилы — и в любви, и в страсти, и даже в ненависти. А эти двое… они жили на полную. Даже их проклятие было ярче, чем ее счастье.

Марк отстранился первым. Дышал тяжело.

— Вера здесь, — сказал он хрипло. — Я не могу.

— А она не ребенок, — ответила Агафья, поворачиваясь к Вере. — Смотри, девочка. Смотри и запоминай. Любовь не бывает без боли. И без свидетелей тоже не бывает. Каждая любовь — это треугольник. Ты, я и он. Или ты, он и портал. Или я, ты и его забытая клятва. Вопрос не в том, кто лишний. Вопрос в том — кто готов остаться.

Она подошла к Вере. Взяла ее за руку. Кожа Агафьи была теплой, живой, молодой.

— Ты хотела правды, — сказала она. — Вот она: я хочу его. Не как старуха, которая присматривает. Как женщина. Я хочу лечь с ним в ту постель, где он спал с другими. Я хочу, чтобы он кричал мое имя — мое, молодое, настоящее — Агафья, Агаша, Ага. А не «ключница» и не «старая ведьма». И ты можешь уйти. Или остаться. Или…

Она замолчала, глядя Вере прямо в глаза.

— Или остаться с нами.

В сердце Веры что-то оборвалось. А потом — распустилось, как цветок, который поливали ядом, но он все равно расцвел.

Они поднялись наверх, в спальню Марка. Никто не произнес ни слова. Агафья шла первой, босая, в одной рубахе, и ее коса хлестала по спине. Марк — за ней, с горящим шрамом на груди. Вера замыкала шествие, чувствуя, как каждый шаг отдается в висках и внизу живота.