Пётр Чистяков – Библейские чтения: Новый Завет (страница 77)

В истории новой европейской мысли классическое определение, что есть Бог, дал в XVII веке Рене Декарт. Он говорит: «Бог вечен, всеведущ, всемогущ, Он источник всякой истины и справедливости, Творец всех вещей… в Нем заключено всё то, в чем мы можем заметить некое бесконечное совершенство, не ограниченное никаким несовершенством». Это определение как будто взято из тех самых характеристик Бога, что звучали из уст пророков. Таков же, как у Декарта, образ Бога в средневековом религиозном искусстве: Он восседает над всеми, Он царит над миром, Он благ, праведен, суров, далек, но в суровости Своей бесконечно справедлив.

Всего лишь на пятьдесят лет старше Декарта был поэт Торквато Тассо, который в своей поэме «Освобожденный Иерусалим» говорит о том, как Бог с высокого престола взглянул вниз и увидел в одно мгновение и единым взглядом всё, что включает в себя мир. Это тоже очень четко сформулированное определение, хотя и в стихах: Он увидел, взглянув in sol punto – в одно мгновение, in una vista – одним только взглядом всё, что мир в себе делает единым – aduna.

Казалось бы, оба определения нас вполне устраивают, они прекрасны, они совершенны. Но каким-то холодом, белоснежным холодным сиянием горных вершин веет от этих определений. Вдумываясь в слова поэта и философа, понимаешь, чту имел в виду Блэз Паскаль, современник Декарта и его друг, когда сказал, что Бог Авраама, Исаака, Иакова – это не Бог философов и ученых. И Декарт, и даже поэт Тассо дают словесный образ Бога философов и ученых. Нет, говорит Паскаль в своем «мемориале» – на маленьком клочке бумаги он записал эти слова и потом в течение всей своей жизни носил во внутреннем кармане, – нет, Бог, явившийся Аврааму, не похож на образ Бога, создаваемый философами и учеными.

А вот ближайший продолжатель Декарта – Бенедикт Спиноза пошел совсем иной дорогой в своем определении Бога. Оно есть только в «Философском словаре» у Вольтера. Там был такой фрагмент из Спинозы: «Что касается любви к Богу, эта идея дает мне понять, что Бог глубоко присущ моему существу, а также что Он дает мне существование и все мои свойства… дает мне их щедро, без страха и упрека и без того, чтобы подчинять меня чему-либо иному, кроме моей природы. Эта идея изгоняет опасения, беспокойство, неверие и все погрешности пошлой и корыстной любви. Она дает мне почувствовать, что это благо, которое я не должен утратить и коим я владею тем более, чем более я познаю его и люблю».

В этом небольшом тексте, в определении, которое дает Спиноза Богу, двенадцать раз употребляются местоимения «я», «меня», «мой». Таким образом Спиноза декларирует, что Бога понять, Бога полюбить, Бога почувствовать, Бога знать можно только из своего собственного, личного опыта и больше ни из чего другого; что только через мои с Богом отношения я могу сказать, Кто это Такой – только через мою с Ним борьбу или мою с Ним встречу.

Еще один философ – младший современник Вольтера Гельвеций – писал так: «Иисус и апостолы разрешают человеку свободно пользоваться своим разумом. У меня есть собственная совесть, моя совесть, у меня есть мой собственный ум, моя собственная Религия…»

Интересно, что в первом издании трактата слово «Религия» – с большой буквы. Есть огромный смысл в этом выражении – ma Religion – с большой буквы. Эта Религия – вера в Единого Бога, Его возлюбленного Сына Иисуса Христа и Духа Святого. Religion с большой буквы у Гельвеция, Вольтера, у французских писателей XVII–XVIII веков – это всегда, в отличие от религии древних, вера в Единого Бога, наша вера.

Итак, дальше Гельвеций говорит: «Я не хочу брать образцом для моей веры веру кого-то другого». И он цитирует одного парижского ученого, который примерно в то же время сказал так: «Небо наделило меня душой, способностью суждения, а я возьму и подчиню ее суждениям других людей, и они будут руководить мной, в моей душе жить и умирать».

Комментируя это положение – о том, что каждый должен осознавать, во что он верит, писатель спрашивает: «Но можно ли, допустимо ли человеку предпочесть свой собственный разум разуму всей нации?» И приводит цитату из апостола Павла: «Для иудеев это скандал, а для язычников глупость» (ср. 1 Кор 1: 23). Гельвеций дает очень хорошее толкование этому знакомому нам апостольскому тексту. Получается по нему, что коллективными могут быть только заблуждения, предубеждения и фобии. Наоборот, истина всегда носит личный характер, она каждому из нас открывается особо, и каждый должен сам ее осмыслить и пережить в глубинах своего разума и сердца. В противном случае она из истины превращается в безжизненную аксиому.

Итак, истина, пока она не осмыслена тобою изнутри, остается чем-то мертвым и безжизненным. Именно поэтому в конце концов человек приобретает через свой личный опыт не знание о Боге, но знание Самого Бога. Кант хорошо говорит по этому поводу: «Религия, основанная на чистой вере, не есть общественное достояние, но каждый те успехи, которые он в ней сделал, может сознавать только для себя самого».

Повторяю: коллективными могут быть только заблуждения, но не истина. Это известно, пожалуй, каждому ребенку. Он проверяет всё сам, когда учится ходить, открывать двери и т. д., – он не доверяет другим на слово, но проверяет. И школьник, доказывая теорему, не доверяет тому, пусть великому, ученому, кто ее сформулировал, но доказывает эту теорему сам и только за это получает пятерку. Утверждение, что истина глубоко лична, может показаться абсурдным, потому что каждая научная истина во всём, что касается анатомии или физиологии животных, человека, растений, – существует и без нас. Но пока это нами не перепроверено, не пережито, не осмыслено, – это еще не мое, это что-то чужое, мертвое.

Никто не имеет права решать за другого, какими должны быть его личные убеждения. Когда наша религиозность основывается не на личном переживании встречи с Богом, не на личном ощущении того, что всепобеждающая десница Божья касается нас, а лишь на том, что мы причисляем себя к той или иной традиции и принимаем эту традицию как нечто безусловное, тогда религия трансформируется в клерикализм. Что такое клерикализм? Это религиозность, основанная не на личной встрече с Богом, а на признании истин, которые исповедует та или иная христианская конфессия или другая религия (может быть и исламский клерикализм, и иудейский), – без личного переосмысления, без прикосновения Божьего и без того, чтобы «горело сердце наше» (ср. Лк 24: 32).

Приведу в пример надпись на дверях храма (ее сейчас нет). Там было написано: «Благословляется выключать мобильные телефоны». И вспоминаются слова: «Благословение Господне на вас, Того благодатию и человеколюбием…» и т. д. Ведь что такое благословение? Благословение – это сакраментальный акт, почти таинство. При чем тут мобильный телефон? Надо было написать: «Убедительная просьба выключать мобильные телефоны» или даже проще: «Запрещается пользоваться мобильными телефонами» – и это было бы правильно, может быть, резко, но правильно. Потому что благословение – это дар Бога. Наше сердце принимает его, как драгоценность, и становится живым телом Завета, внутри которого этим благословением пребывает Сам Бог. Я указываю наметившуюся сейчас опасную тенденцию, когда мы испрашиваем благословения на всё что угодно, хоть на то, чтобы гвоздь в стену вбить, тем самым девальвируя великие христианские ценности, превращая их в нечто бытовое.

Довольно распространено выражение «православный образ жизни». На самом деле в нем нет никакого смысла. Можно жить по «Домострою», можно соблюдать все посты, можно не нарушать всё, что касается Десяти заповедей (применительно ко второй их половине, с пятой по десятую, то есть к тем, которые заповедуют нам отношения друг с другом – не убий, не укради, не прелюбодействуй и т. д.), с внешней точки зрения можно быть образцом христианина: я не пью, не курю, я соблюдаю вот эти заповеди, я читаю молитвенное правило… Но если я не пережил встречи с Богом, я еще не христианин.

Надо сказать, что в прежние времена, при царе, печатались книги и высказывались мнения, которые и сегодня очень часто люди не воспринимают. Вот, например, не так давно Александр Гордон сделал передачу с двумя гебраистами, которые рассуждали о том, как воспринимают Иисуса в иудейской традиции, кто Иисус из Назарета для верующих иудеев. Как только передача прошла в эфир, сразу посыпались письма по e-mail’у – более ста писем они получили с проклятиями, с оскорблениями, с непечатными словами, с жесткими определениями, вроде: как ты смел, вонючий жидюга, вторгнуться на наше поле и оскорблять нашего Иисуса. А с другой стороны, есть прекрасная книга Плутцера, которая издана на русском языке и в которой говорится о том, кто такой Иисус с точки зрения иудея. Есть замечательная французская книга, которая называется «Jesus Juif pratiquant», т. е. Иисус как практикующий иудейский верующий; эту книгу написал брат Эфраим из общины Beatitudes (Блаженств), который был у нас в гостях, – это замечательный человек. Иисус начинает Свою проповедь и живет как раз среди тех, кто исповедует иудаизм. И Он не противопоставляет Себя им, Он только говорит, что в этой вере есть что-то ущербное, когда люди верят не в Бога, а в какие-то правила. Столкновение Иисуса с фарисеями в том, что они любят правила, а Он говорит им и нам о том, что есть нечто такое, что больше любых правил (ср. Ин 9).