Пётр Чистяков – Библейские чтения: Новый Завет (страница 79)
Беседа в храме свв. Космы и Дамиана в Шубине на приходском собрании
8 ноября 2002 года.
Христианство и либерализм
«Мистические тенденции, встречаемые нами у франкмасонов, в действительности являлись лишь средством помешать успеху быстро распространявшегося грубого эпикуреизма. Что до мистицизма времен Александра, то он был порождением франкмасонства и немецкого влияния, не имевшим реальной основы, – увлечением модой у одних, восторженностью духа у других. После 1825 года о нем забыли и думать». Так писал Герцен в книге «О развитии революционных идей в России», вышедшей на французском языке в Ницце в 1851 году и одновременно опубликованной по-немецки в периодической печати. Именно эта точка зрения, естественно, стала господствующей в советские времена, однако и до революции среди либералов она была чуть ли не единственной.
Герцену достаточно резко возразил только один Н.П.Огарёв в очерке «Кавказские воды», написанном через десять лет после «Развития революционных идей…», в 1861 году, где он говорит о том, что «большая часть декабристов возвратилась с убеждениями христианскими до набожности». Далее Огарёв спрашивает своего читателя, да и себя самого: «Шли ли они с теми же убеждениями в сибирские рудокопни или ссылка заставила их искать религиозного утешения?» «Не думаю, – продолжает он дальше, – чтобы те из декабристов, которые пошли в Сибирь не мистиками, – там сделались мистиками ради религиозного утешения… Я думаю, что мистиками возвратились те, которые пошли туда мистиками». Огарёв напоминает, что «общество 14 декабря строилось под двойным влиянием революции и XVIII столетия с одной стороны, и с другой стороны – революционно-мистического романтизма, который… вовлек немало людей в какое-то преображенное православие».
С точки зрения Герцена, всё вообще очень просто: «Греческое православие властвует над душой славянина лишь в том случае, если находит в нем невежественность. По мере того, как проникает в нее свет, тускнеет вера, внешний фетишизм уступает место полнейшему безразличию». И далее: «Русский долго способен быть набожным до ханжества, но только при условии никогда не размышлять о религии»[39]. Однако это касается не одной только России. По Герцену, христианство – «родовое безумие человечества» и «всемирный вздор». Более того, христианство, по Герцену, разрушает человеческую личность. В книге «С того берега» (1847–1850) он пишет: «Христианство, разводя человека на какой-то идеал и на какого-то скота, сбило его понятия; не находя выхода из борьбы совести с желаниями, он так привык к лицемерию, часто откровенному, что противоположность слова с делом его не возмущает».
«Укрепление религиозной дисциплины при помощи полиции во времена императора Николая не говорит в пользу богобоязненности цивилизованных классов», – пишет Герцен в «Развитии революционных идей в России». Казалось бы, всё очень просто: христианство отжило свой век и теперь только используется режимами с целью манипулирования сознанием необразованных людей. Именно в этом контексте в «Былом и думах» он рассказывает о том, как Василий Петрович Боткин венчался в Казанском соборе со своей женой. Протоиерей Феодор Сидонский (автор «Введения в науку философии»), который венчал их, «перед началом начал говорить о новых философских брошюрах», потом «дьячок подал ему епитрахиль, к которой он приложился и стал надевать… и… потупляя взоры, сказал Боткину: – Вы извините: обряды-с я весьма хорошо знаю, что христианский ритуал сделал свое время, что…»
Это свидетельство Герцена на самом деле чрезвычайно ценно, ибо оно блестяще показывает, в каком кризисе находилось церковное сознание и внутри иерархической Церкви в России в николаевскую эпоху. Церковь, превращенная николаевским режимом в служанку государства, вызывала внутреннее неприятие и у самих священнослужителей. С другой стороны, сам же Герцен прекрасно понимает, что христианство далеко не мертво.
«Бой невозможен, – говорит он в “Былом и думах”, – сила с их стороны. Против горсти ученых, натуралистов, медиков, двух-трех мыслителей, поэтов – весь мир, от Пия IX с “непорочным зачатием” до Маццини с “республиканским Iddio[40]”; от московских православных кликуш славянизма до генерал-лейтенанта Радо-вица, который, умирая, завещал профессору физиологии Вагнеру то, чего еще никому не приходило в голову завещать –
Христианство Джузеппе Маццини, перед которым автор «Былого и дум» преклонялся как перед общественным деятелем и ярчайшим идеологом Рисорджименто[41] в Италии, и, главное, его подлинная религиозность и мистичность заводили Герцена в тупик. Маццини противостоит официальному католичеству и папству, но при этом пламенно проповедует веру, Бога и мистическое единство всего сущего: «Мы все ищем Бога – но где, как, с какой целью?.. Ищите его в звездном небе, в бескрайнем океане, на чистом и спокойном челе умирающего героя, более же всего – в слове гения и в глубине своего собственного сердца, очищенного от эгоизма… Имейте веру – вы станете лучшими или сделаетесь тем, чем должен быть человек».
Феноменально, но в высшей степени бессистемно начитанный Маццини, опираясь на тексты Данте, прежде всего на «Монархию», создает теорию, во многом предвосхищающую соловьёвское учение о всеединстве: «Всё исходит от Бога и всё в большей или меньшей мере причастно божественной природе… выйдя из лона Бога, человеческая душа непрестанно стремится к нему и пытается путем чистоты и мудрости вернуться к своему источнику. И вот жизнь индивидуального человека оказывается слишком бессильной и краткой, чтобы суметь здесь, на земле, удовлетворить это стремление… поэтому человечество должно быть единым в своем устроении и в своей основе. Единству учат Божий замысел, явленный во внешнем мире, и необходимость общей цели». Так пишет Маццини в очерке о «Малых произведениях» Данте.
Что же касается философских взглядов самого Герцена, то чуть ли не единственным критиком его жесткого антихристианства и материализма именно с европейских позиций стал, как он сам блестяще рассказывает об этом в «Былом и думах», отец Владимир Печерин, русский католик, живший в Англии, впоследствии – автор «Замогильных записок». «Для нас нет пиетистической музыки, как нет духовной литературы, – она для нас имеет смысл исторический», – пишет Герцен, словно убеждая самого себя в том, что прав не Маццини, а он, и только он. А в это самое время, по свидетельству Александра Беляева, декабристы в Сибири спорят о Боге и христианстве и Михаил Фонвизин приходит к христианскому социализму, очень близко напоминающему то, о чем говорит Маццини, которого Фонвизин никогда не читал, а возможно, и вообще о нем никогда не слышал.
В переписке Михаила Фонвизина многократно говорится о том, что «республика-демократия есть форма, наиболее соответствующая христианскому обществу». Он утверждает, что «социалистические и коммунистические учения не останутся без последствий, а принесут вожделенный плод… когда эти учения проникнутся духом христианства». С точки зрения Фонвизина, «человечество… еще не проникнуто духом Христовым. Он действует в отдельных лицах, а не в целом обществе, которое всё остается языческим в понятиях, обычаях, нравах, образе жизни – даже в самых законах. Царствие Божие настало в некоторых душах, а не в мире, – а оно должно настать по обетованию, – и мы по завету самого Спасителя должны молиться: “да приидет оно как на небеси, так и на земли”. Стало быть, оно непременно настанет…» Это почти Маццини.
К концу сороковых годов в России в условиях насаждения официального православия, которое так ненавидит Герцен, перенося эту ненависть на Бога, вопреки николаевскому пониманию религии четко формируются два типа новой религиозности. Блестящая по краткости и глубине их характеристика содержится в очерке Владимира Соловьёва «Аксаковы». «И.С.Аксаков, – говорит Соловьёв, – был, во-первых, привязан к православию как к вере отцов, как к родной святыне, с детства осеняющей русского человека… затем он преклонялся в православии перед самым чистым и полным, по его убеждению, выражением нравственного принципа, жизненной нормы… Анна же Федоровна брала православие с его мистической и эстетической стороны, которые сливались в богослужении… Верой, переданной от отцов, или святыней детства православие для нее собственно не было… мать ее была протестанткой, а сама она воспитывалась в католическом пансионе… Православие было для нее религией приобретенной, как отвечающее мистическим потребностям ее природы». В сущности, об этом же писал в своих «Кавказских водах» Огарёв: «Обе стороны, отрицание русской действительности и положительное ее развитие, выросли из общества 14 декабря. Одна доросла до католицизма, другая – до православия, не замечая, что наша народность, полная раскола, может развиваться только на основании совершенной свободы совести».
Говоря об Александре Одоевском, с которым Огарёв чрезвычайно сблизился на Кавказе, и о его религиозности, он замечает: «Был ли Одоевский католик или православный, не знаю… Он был просто христианин, философ или скорее поэт христианской мысли… Вообще церковь ему была не нужна, ему только было нужно подчинить себя идеалу человеческой чистоты, которая для него осуществилась во Христе». Далее, рассказывая о том, как повлиял на него Одоевский, Огарёв говорит: «Вскоре я мог с умилением читать Фому Кемпийского, стоять часы на коленях перед распятием и молиться». К этой же теме Огарёв обращается и в поэме «Юмор»: «В моей душе есть тихий свет…» и т. д.