Пётр Алёшкин – Расправа и расплата (страница 17)
– Я журналист!.. Я не наси…
Ему зажали рот и стали поднимать с пола.
Он еще яростней, из последних сил, задергал руками и ногами. Вдруг его отпустили, бросили на пол. Раздался хохот.
– Обосрался, гад! Вонючка!
Он не чувствовал, как это с ним произошло. Он лежал на полу, видел перед самым лицом ноги. Попытался подняться, натянуть штаны, но не смог. Рук не чувствовал. Они его совершенно не слушались, как отнялись. И он заплакал.
Яростная свора, которая минуту назад с веселым азартом топтала его, распинала, тащила на нары насиловать, затихла, увидев, что на полу перед ней лежит в крови и дерьме жалкий, раздавленный человек, дергается от рыданий, размазывает слезы с кровью по лицу и бормочет:
– Я не насиловал… Я журналист… Я нашел… подпольный цех… на фабрике… секретарь райкома… посадил…
– Что он бормочет? – услышал в тишине Анохин. Чьи-то ботинки появились возле его лица. Кто-то присел на корточки и спросил: – Что за подпольный цех?
– На трикотажной фабрике… Его открыли секретарь райкома и директор…
– Где?
– В Уварово…
– А ты кто?
– Я зам редактора газеты… Нашел цех…
– Понято… Шакал! И ты Мурло, помогите человеку помыться!
– Я сам, – бормотнул Анохин, вновь пытаясь подняться.
– Помогите, сказал! – жестко сказал тот, кто расспрашивал.
Анохина ухватили под мышки, потащили к умывальнику.
16. Следователь Макеев
Следователь Тамбовской прокуратуры Макеев Андрей Алексеевич тоже провел бессонную ночь в одиночной камере. Он тоже всю ночь мучился, страдал, ломал голову, искал пути своего спасения. Несколько раз принимался плакать от бессилия.
В том, что завтра его вышибут из прокуратуры, он не сомневался. С этим он смирился, к этому он готов, и это будет самое легкое наказание. Счастливый исход! Худшим – был срок, тюрьма, лагерь, где он тут же станет петухом, изгоем. Скорее всего, даже до лагеря не дотянет! Как узнают в камере, что он следователь, придушат в первую же ночь. Биться об стену хотелось Макееву от этих мыслей, от бессилия.
Дернул черт его вчера вечером потащиться в городской парк! Пивка захотелось. Можно было в другом месте спокойно попить. Нет, в парк потянуло, на природу.
В павильоне многолюдно было, шум. Макеев допивал вторую кружку, когда к столу от автоматов подошел парень, узкоплечий, кучерявый, розовощекий. Пена стекала по кружке, которую он держал в руке, и капала на грязный бетонный пол с рассыпанными по нему блестками рыбьей чешуи. Парень поглядел на Макеева долгим взглядом, ставя мокрую кружку с пивом на стол, и улыбнулся. Макеев понял, кто перед ним, заволновался, чувствуя приятную дрожь, и не удержался, невольно растянул губы в улыбке. Чтобы скрыть волнение, поднял свою кружку и допил остатки пива.
Он хотел быстро поставить кружку на стол и сразу уйти. Тем более, что сзади него стоял мужик, нетерпеливо ожидал, когда он допьет и освободит кружку. Их не хватало всем желающим освежиться в этот теплый вечер. Макеев поставил кружку, мужик схватил ее и ринулся к автоматам. Следователь, поворачиваясь уходить, услышал быстрый голос парня:
– Не торопись!
Макеев заколебался: уйти, остаться! Желание пересилило. Он остановился, решив пригласить парня к себе. Парень большими глотками опорожнил кружку и со стуком поставил ее на стол.
– Больше не будешь? – подскочили к нему сразу два человека.
– Не, – мотнул головой парень и шагнул к Макееву.
Кружку сразу слизнули со стола.
– Пошли ко мне, – тихо сказал Макеев.
– Зачем? – уверенно отклонил предложение кучерявый парень. – И тут удобно! – кивнул он в сторону туалета и взял за локоть Макеева, который послушно пошел рядом с ним в мужской туалет, хотя не хотелось туда идти. Комната у него в общежитии свободная. Никто не помешает. Можно спокойно наслаждаться. Не торопясь кайфовать. Но Макееву парень понравился, и он надеялся, что познакомится с ним, и между ними завяжется долгая дружба.
За два года в Тамбове Макеев не нашел постоянного друга. Встречи бывали, но редко, да и партнеры намного старше Макеева, спившиеся или спивающиеся.
В туалете многолюдно, вонь. Толпились мужики в основном у стены. Макеев заколебался: не надо в таких условиях, снова сказал парню тихонько:
– Пошли ко мне, тут близко…
Но кучерявый парень молча и уверенно втолкнул его в свободную кабину, накинул крючок на дверь. Потом развернул Макеева спиной к себе и похлопал по плечу, мол, наклоняйся. Следователь быстро, суетясь, расстегнул штаны, спустил их и, придерживая одной рукой, чтобы они не свалились на мокрый пол, наклонился, расставил ноги.
Через минуту, а может, через две, дверь кабины неожиданно резко громыхнула, крючок вылетел из фанерного полотна с корнем. Раздался шум, вскрики, какие-то яркие вспышки. Парень вмиг отлип от Макеева. Следователь еле успел лихорадочно натянуть брюки, не оборачиваясь, вжикнуть молнией, как кто-то сзади жестко схватил его за ворот сорочки, рванул из кабины, выволок. Ошеломленного Макеева подхватили с двух сторон под руки и повели из туалета, расталкивая хохочущих мужиков.
– Гомики!.. Дружинники пидоров замели! – слышались веселые возгласы, гогот. Кто-то больно пнул Макеева под задницу.
Один из дружинников был с фотоаппаратом.
Все это вспоминалось, мелькало в голове Макеева в тысячный раз со жгучим стыдом, тоской. Хотелось от отчаяния покончить разом со всем, уйти из жизни. Будущего нет, все рухнуло…
Макеев еле дождался утра. В девять его помертвевшего, осунувшегося ввели в кабинет начальника следственного отдела. И без того жесткое лицо начальника было особенно хмурым и злым. Только на миг взглянул на него Макеев и опустил глаза. Начальник не предложил сесть, сидел, молчал. Слышно было, как за милиционером, приведшим следователя, захлопнулась дверь кабинета, и стало совершенно тихо.
В открытое окно доносился шелест листьев тополя и слитный гул машин за домом, на улице. Наконец начальник швырнул на стол в сторону Макеева две фотокарточки. Следователь увидел на одной свою голую задницу, наполовину закрытую таким же голым телом вчерашнего партнера. На другой был остановлен момент, когда Макеев уже выпрямился и натягивал брюки, стоя задом к фотографу. Следователь с некоторым облегчением отметил, что лица его на фотокарточках не видно. Можно будет на суде крутиться, что это не он. Бессмысленно это, конечно, мелькнуло в голове, парень признается, с кем был! И дружинников было четверо. Свидетелей достаточно.
– Какая статья за это? – спросил жестко начальник.
Следователь молчал, опустив голову.
– Я спрашиваю, какая статья? Знаешь?
– Знаю… – прошептал Макеев.
– Что будем делать?
– Я весь… ваш… только не губите… – вырвалось жалко и жалобно у Макеева.
И снова молчание.
– Я только вчера хвалил вас прокурору, – совсем другим каким-то грустным тоном проговорил начальник. Макееву показалось, что он вздохнул. – Хотел… да, надеялся важное дело поручить…
– Я выполню… я все… – запнулся, захлебнулся Макеев, быстро и преданно глянул на начальника и снова опустил глаза.
Начальник молчал, думал.
– Хорошо, – буркнул он, наконец. – Я могу забыть об этом, – указал он вяло пальцем на фотокарточки, – если ты сегодня же добьешься признания у матерого преступника… Бери дело, – кинул он Макееву на стол тонкую папку, – вернешь сегодня с его подписями, и я порву их, потянулся он за фотокарточками.
Макеев жадно схватил папку-спасительницу. «Своими руками задушу, а выбью признание!» – пронеслось в его воспаленном мозгу.
– Иди, работай!
Следователь быстро повернулся и кинулся к двери. Услышал вслед:
– Погоди!.. Постарайся узнать у преступника, куда он спрятал пленку… И советую заранее написать протокол допроса…
17. Левитан
– Идем, пошепчемся, – подошел к Анохину плечистый, но с такой короткой шеей человек, что казалось, что ее совсем нет, что неподвижная голова посажена прямо на плечи.
Николай впервые взглянул на своего спасителя, если так можно было его назвать. Ведь он не вмешался, когда Анохина пытались изнасиловать. Николай к этому времени немного привел себя в порядок, умылся, сидел на нарах в мокрых брюках. Лицо у него продолжало кровоточить, жгло, горело. Один глаз совсем заплыл. Ничего им не видно. Но Анохин почти не обращал внимания на физическую боль. Душевная была мучительней.
Он был раздавлен, уничтожен, хотелось одного – умереть. Он не соображал ничего, не понимал ничего. При новой попытке насилия он, видимо, не оказал бы ни малейшего сопротивления. Не было ни сил, ни воли. Он уже не жил.
Когда к нему подошел этот плечистый и пригласил с собой, Анохин послушно поднялся. Ребра у него болели, ноги болели и дрожали, шагнуть нельзя. В это время лязгнули засовы, дверь открылась, показался надзиратель.
– Анохин, на выход!
Николай стоял на месте, глядел на дверь. Кровь из заплывшего глаза текла по щеке. Ухо надорвано, с запекшейся черной кровью. Разбитые губы вспухли. Ноги дрожат, не шевельнуться.
– Поторапливайся! – прикрикнул надзиратель.
Сколько времени прошло с того момента, когда его привели в камеру? Полчаса? Час? Пять часов? Вечность? Что сейчас? День, вечер или ночь? Куда его вызывают?
– Иди, иди, зовут, – подтолкнул его плечистый.