Пётр Алёшкин – Расправа и расплата (страница 16)

– Коля! Изнасиловал?! – откинулся в кресле, побледнел Кирюшин. – Какую девку? Зину? Так он жениться на ней собрался. В Тамбов в загс документы с ней подавать возил…

– Она его невеста? – теперь поразился Долгов. «Неужели эти скоты с его невестой расправились? Ну, скоты, все запутали!» – мелькнуло в его голове, обдало жаром. – Почему же тогда она с собой покончила?

– Зинка? Покончила? Мать моя! Как? – воскликнул потрясенный Василий Филиппович. – Тут не то что-то… Я хочу с ним встретиться! Тут что-то не то!

– Сам толком ничего не знаю, – буркнул растерянный Долгов. – Сейчас выясню!

Секретарь набрал номер милиции.

– Сарычева! – попросил он в трубку. – В Тамбове? Когда уехал?… Какого преступника? Анохина… В Тамбов, значит, увез, а как зовут ту… девчонку, которую он… изнасиловал… Да, да, узнайте… Сейчас узнают, – опустил Долгов трубку и глянул на редактора. – Анохина уже в Тамбов увезли. Утром Сарычев доложил туда, приказали привезти. Дело слишком серьезное для района… Как, как? – спросил он в трубку. – Валентина? Спасибо!.. – и вымолвил с облегчением. – Валентина ее зовут… Дело вот еще чем осложняется. Нападение по почерку совпадает с апрельским. Помните, маньяк изнасиловал в лесопосадке и задушил свою жертву. Как мне объяснили, нападение однотипное. Но на этот раз случайно ребята неподалеку оказались. Шли мимо, услышали, схватили, говорят, прямо на девке. Вместе в милицию привезли… Протокол составили…

– Как же она покончила с собой?

– Раздолбаи! – выругался Долгов. – Домой повезли из милиции, трое было… Она у них на глазах через перила железнодорожного моста сиганула. Рты разинули… Раздолбаи!

15. Камера

Николай Анохин догадался, что его везут в Тамбов сразу после выезда из Уварово. Понял это и обрадовался, решив, что там его не достанет Долгов. Там следователи поответственней. Он все расскажет им. Они быстро разберутся и отпустят его. Николая поташнивало, в животе было неспокойно, крутило, временами схватывало. Наверно, от утренней баланды.

По частым поворотам машины понял, что въехали в Тамбов, и подумал, что где-то совсем рядом находится Зина, может быть, идет сейчас мимо по улице и не догадывается в какой он беде. От мысли о Зине сильнее защемило сердце, снова навалилась тоска, такая тоска, словно он узнал, что больше никогда не увидит Зину, не обнимет ее.

В следственном изоляторе Анохина ждали, поэтому приняли без проволочек, быстро. Сарычев не был официальным сопровождающим, поэтому в тюрьме в дела не вмешивался, вообще не входил в здание, старался не попасть на глаза Анохину, своему сопернику. Когда ему доложили, что преступника приняли и отправили в камеру, он сел в машину и быстро кинул водителю:

– В Уварово!

Шофер удивился, глянул на него, проверяя, не ослышался ли он. Прежний начальник милиции никогда так скоро не покидал Тамбов, обязательно места в три заедет показаться, поговорить, пожать руку.

Анохина вначале отправили в одиночку. Шел он по коридору тюрьмы медленно, осторожно, горбился, все тело болело. Под глазом синяк, нос распух. Сорочка в темных кровавых пятнах. Галстук отобрали в Уварово и не вернули. В камере он лег на топчан на спину, стал смотреть на тусклую лампочку под потолком и думать, стараться понять, что они будут делать с ним дальше. Он не мог найти объяснения тому, почему его не убили в лесу? Почему не спросили ни разу о пленке? И знают ли они вообще о ней? Если не знают, считают, что Ачкасов просто познакомил его с документами, тогда логичней убить его, чтобы он не поделился ни с кем информацией. Зачем такая сложная операция с насилием? Неужели они не понимают, что на суде он все расскажет? И кто насиловал, и за что его подставили. В поведении Долгова Анохин не находил логики, не понимал его. И не мог предугадать, что он предпримет дальше. Вряд ли он решиться убить его в тамбовской тюрьме. Значительно проще это было сделать в Уварово, а еще проще, конечно, на даче, в лесу. Убили, камень на шею и в воду или закопали в лесу. Быстро и незаметно. Значит, что-то еще придумали. Но что?

В таких раздумьях и тоске по Зине, по матери, в мучениях от мысли – каково им будет узнать о его беде! – Николай Анохин провел вторую ночь в тюрьме, вторую ночь без сна. Утром после жидкой кормежки услышал он лязг засовов. Дверь распахнулась.

– Выходи! С вещами! – Надзирателей было двое. – Скатывай матрас.

В коридоре Анохин снова почувствовал резь в животе и попросил:

– Мне бы в туалет…

– Потерпишь, там есть, – буркнул один надзиратель, запирая камеру.

Когда открылась дверь, Анохин подумал, что его поведут на допрос. Он решил сразу написать все на бумаге и потребовать расследования. Но с постелью на допрос не водят, значит, всего лишь в другую камеру перебрасывают. По коридору вдоль железных дверей вели недолго. Остановились возле одной, и тот же надзиратель, что открывал его камеру, загремел ключами, засовами, а другой сказал с сочувствием:

– Ну, парень, тебе не позавидуешь!

Тот, который открывал, постарше и пожестче, быстро глянул на своего напарника:

– Помалкивай, не твое дело!

Анохин понял, что его ожидает что-то страшное. Сердитый надзиратель открыл дверь?

– Заходи!

За дверью была большая камера, и видно было несколько человек заключенных. Анохин, съежившись, шагнул через порог и остановился. Жесткий надзиратель толкнул его в спину и прикрикнул громко:

– Иди-и! Помял крылышки – неси ответ! – и захлопнул дверь.

Анохин не знал, что на воровском жаргоне выражение «помять крылышки» означало изнасиловать девушку. Надзирателю велено было донести до обитателей камеры, что новенький арестован за изнасилование. Анохин стоял у двери, не зная, что делать, куда идти, молча прижимал к себе скатанный матрас с постелью. Он видел, что все обитатели камеры смотрят на него, смотрят недружелюбно, не понимал, что это недружелюбие возникло у всех в глазах после слов надзирателя, на которые он не обратил внимания, просто не услышал их. Анохин увидел свободное место неподалеку от двери и шагнул к нему, но его остановил резкий голос:

– Там занято! Твое место вон там, в углу, у параши, вместе с петушками!

Анохин остановился в нерешительности, посмотрел на узколицего, который указал ему место у параши. Все молчали, и молчание было враждебным. Николай решил не идти наперекор с первой минуты, не ссориться, и двинулся к нарам, на которые ему указали, кинул на них матрас, раскатал его и сел, не зная, как вести себя, как растопить лед. Запах в камере был тяжелый, спертый, а здесь, в углу, особенно неприятный. Вонь. Камера начала разговаривать, двигаться, шелестеть.

– Как он на маню похож, – услышал Анохин голос того, кто указывал ему место у параши.

– Не, – возразили от стола. – На Клашку.

– Почему на Клашку?

– Не знаю… Похож и все.

– Сейчас узнаем… Маня, Манюша! – громко позвал первый, узколицый.

Анохин слышал разговор, но не думал, что он идет о нем, что это его зовут, и не оглядывался, не смотрел ни на кого, сидел на краю нар, сгорбившись, сжимая голову руками. Боль, боль, боль терзала душу. И ужасно тянуло в туалет. Но не хотелось с первой минуты в камере садиться на парашу. И Николай терпел.

– Я говорю, Клаша. Такой розовощекой и кудрявой Маня не бывает. Смотри!.. Клаша, Клашутка! Ау!.. Не откликается. Жаль! Пошли знакомиться. Может, она глуховата, не слышит…

Двое подошли к Анохину. Узколицый толкнул его в плечо.

– Петушок, о тебе речь ведем, а ты не слышишь, обижаешь…

Анохин поднял голову, увидел перед собой узколицего, худого с большими жилистыми руками, в наколках. Второй был чуть сбоку, плотный, стриженный, беловолосый. Николай молча поднялся, не понимая, что от него хотят, глядел на их игривые лица.

– Знакомиться пришли.

– Николай, Коля, – хрипло ответил Анохин.

– Ах, Поля! – обернулся узколицый к стриженному. – Видишь, не угадали! Ее зовут Поля!

– Николай, – громче повторил Анохин.

– Был Коля, стала Поля, – засмеялся, ощерился зловеще узколицый и потрепал по щеке Анохина жесткими пальцами. – Ты помял крылышки, а мы тебе наденем юбку! Понаслаждался, дай другим… – Он снова протянул руку к лицу Николая, но Анохин резко отстранился, стукнулся затылком о верхние нары. Он догадался, о чем идет речь, испугался и быстро заговорил:

– Я не мял крылышки… не наслаждался… ме… ик…

Узколицый сильно ткнул кулаком ему под дых, не размахиваясь. Анохин икнул, согнулся, умолк, а узколицый толкнул его на нары, говоря своему напарнику?

– Поля меня возбуждает… Очень хочется!

– А кто тебе мешает?

– Штаны ее мешают.

– Снимем…

– Слышь, Полюня, не томи, – потрогал узколицый за плечо Анохина, который сидел, скрючившись, прижимая руки к животу, тяжело дышал. От удара перехватило дыхание. Уходила, отпускала боль медленно, зато все мучительней и мучительней било в голову: изнасилуют сейчас! Как быть? Как быть?! Как быть?!!

– Покажи попочку, спусти штанишки! – подпевал, подхихикивал второй, стриженный.

Узколицый больно сжал плечо жесткими пальцами, рванул вверх Николая, попытался развернуть его задом к себе. Анохин вцепился руками в нары, и тот не сумел оторвать его с первого раза. А когда узколицый еще сильнее дернул за плечо, Анохин отцепился от нар, подскочил и врезал головой ему в живот. Тот отлетел от него, ударился спиной о соседние нары. Николай в ярости кинулся на стриженого, но не ударил его, а схвати за горло. Оба они упали на пол. Все смешалось, завертелось. Его били, пинали, тащили, кричали, хрипели. Чуть ли не полкамеры навалилось на него, помогало узколицему. Он бил, махал руками, катался по полу, хватался за ноги, валил на пол, пытался схватить за горло, бил, кричал, хрипел, не чувствовал боли. Наконец его скрутили, распяли, прижали руки и ноги к полу, стянули штаны. Он дергался, выл, кричал: