Присцилла Пресли – Элвис и я / Elvis and Me. История любви Присциллы Пресли и короля рок-н-ролла (страница 8)
Стремительно приближалось Рождество 1959 года, и у меня не было ни малейшего представления, что подарить Элвису. Я ходила по многолюдным улицам Висбадена, разглядывала витрины, надеясь, что что-нибудь меня вдохновит. Выбирать подарки родным всегда было просто, потому что мы все всегда знали, что кому нужно, и часто делали эти подарки своими руками. Папа дал мне тридцать пять долларов на подарок Элвису, и когда я выходила из дома в тот морозный день, мне казалось, что это довольно много денег. Но я убедилась в обратном, когда увидела ценник на прекрасном портсигаре ручной работы с искусным дизайном и фарфоровой рамкой. Элвис был любителем сигар, так что это точно бы ему понравилось. Но после того как продавец сообщил мне цену – 650 марок, то есть 155 долларов, – я и мой изящный вкус ушли из магазина ни с чем.
Шел сильный снег, так что я поспешила в другой магазин, полный ярких игрушек, среди которых был прочно сделанный игрушечный немецкий поезд, который я с легкостью представила в гостиной Элвиса. Но поезд стоил две тысячи марок.
Возвращаясь домой в темноте и практически в слезах, я вдруг заметила музыкальный магазин, на витрине которого были выставлены барабаны бонго, отделанные блестящей латунью. Они стоили сорок долларов, но продавец меня пожалел и продал за тридцать пять. Пока я шла домой, меня мучили миллионы сомнений: я была убеждена, что барабаны – наименее романтичный подарок из всех возможных.
Я, наверное, раз двадцать спросила Джо Эспосито и Ламара Файки, достаточно ли это уместный, по их мнению, подарок.
– Конечно, – отвечал Джо. – Ты можешь что угодно ему подарить, ему понравится.
Но меня все равно терзали сомнения.
В ночь обмена подарками Элвис вышел из комнаты отца и отвел меня в угол гостиной, где вручил мне небольшую коробочку в подарочной бумаге; внутри были элегантные золотые часы с бриллиантами и кольцо с жемчужиной и двумя бриллиантами.
У меня никогда не было ничего такого красивого, и никогда никакая улыбка меня так не грела, как улыбка Элвиса в тот момент.
– Я буду всегда их хранить, – сказала я. Он сказал, чтобы я сразу их надела, и провел меня по комнате, показывая всем мою обновку.
Я тянула время, чтобы вручить Элвису подарок как можно позже. Когда я это сделала, он засмеялся и сказал:
– Барабаны! Как я и хотел!
Элвис видел, что я ему не верю. Он лучше умел дарить подарки, а не получать.
– Чарли, – настаивал он. – Я же говорил, что мне нужны барабаны, разве нет?
Подозвав меня жестом, чтобы я села рядом с ним у пианино, Элвис заиграл
Через много-много дней я обнаружила в подвале целый шкаф барабанов бонго (моих там не было). Тот факт, что мой «белый слон» не был сослан в темную пустоту, а выставлен на видное место, рядом с его гитарой, заставил меня полюбить Элвиса еще больше.
С каждым новым днем я все больше и больше переживала из-за его отъезда. К январю Элвис уже начал понемногу собирать вещи, и каждую ночь с ним я ценила больше прежней.
Потом, когда ударил сильнейший мороз, Элвиса отправили на полевые учения на десять дней; если и было что-то, что он ненавидел, так это сон на улице на ледяной земле.
На следующее утро после его отъезда пошел снег, к обеду переросший в снежную бурю. Мама везла нас с Мишель домой из школы, и я включила радио – как раз вовремя для поздней сводки срочных новостей.
– Простите, что прерываем вещание, друзья, но нам только что сообщили, что капрала Элвиса Пресли по острой необходимости увезли с военных учений и доставили в больницу во Франкфурте из-за приступа острого тонзиллита. Элвис, если ты нас слышишь, мы все очень надеемся, что ты скоро поправишься.
Обезумев от волнения, я тут же позвонила в больницу, в надежде узнать что-то о состоянии Элвиса. К моему удивлению, услышав мое имя, оператор тут же соединила меня с ним, сказав, что капрал Пресли просил сделать так, если я позвоню.
– Я совсем болен, малышка, – прохрипел он. – Ты нужна мне. Если твои родители не против, я сейчас же пошлю за тобой Ламара.
Родители, конечно же, отпустили меня, и уже через час я вошла в его палату, как раз когда медсестра из нее выходила. Элвис полулежал на кушетке с термометром во рту, а вокруг него были расставлены десятки цветочных композиций.
Как только медсестра вышла из палаты, Элвис достал изо рта термометр, зажег спичку и осторожно поднес ее к термометру. Затем он засунул термометр обратно в рот и растекся по кровати. Тут же дверь снова открылась, и медсестра вернулась в палату, занося очередную цветочную композицию.
Тепло улыбаясь знаменитому пациенту, она взяла у него термометр, посмотрела на него и ахнула:
– Сто три![3] Боже, Элвис, ты очень болен. Боюсь, тебе придется провести здесь не меньше недели.
Элвис молча кивнул. Медсестра взбила ему подушки, долила воды в стакан и вышла из палаты. Тут он рассмеялся, вскочил на ноги и обхватил меня.
Он терпеть не мог учения, а поскольку погода была настолько ужасной, и все так переживали за его голос, тонзиллит пришел на помощь. И без того подверженный простудам, Элвис научился драматизировать, преувеличивать симптомы с помощью одной лишь спички.
5
Такой я нравилась Элвису. (Фото:
Было первое марта 1960 года, канун отъезда Элвиса из Германии обратно в Америку.
Мы лежали на его кровати, обнимая друг друга. Я находилась в полном отчаянии.
– Ох, Элвис, – вздохнула я. – Как жаль, что ты не можешь забрать меня с собой. Не представляю, как я буду тут жить без тебя. Я так сильно тебя люблю.
Я заплакала, эмоции окончательно взяли верх надо мной.
– Тихо, малышка, – прошептал Элвис. – Не надо так плакать. Мы здесь ничего сделать не можем.
– Я боюсь, что ты забудешь меня, как только приземлишься, – хныкала я.
Он улыбнулся и нежно поцеловал меня.
– Я не забуду тебя, Цилла. Я никогда не испытывал такого к другим девушкам. Я люблю тебя.
– Правда? – Я чуть не лишилась дара речи. Элвис уже говорил мне, что я особенная, но в любви никогда не признавался. Я очень хотела ему верить, но мне было страшно, я не хотела остаться с разбитым сердцем. Я читала некоторые письма Аниты и не сомневалась, что Элвис возвращался прямиком в ее объятия.
Прижимая меня к себе, он сказал:
– Меня разрывает от чувств к тебе. Я не знаю, что делать. Может, разлука поможет мне понять, что я чувствую на самом деле.
Той ночью мы любили друг друга еще более страстно, чем обычно. Увижу ли я его снова, окажусь ли в его объятиях, как было каждую ночь за последние полгода? Я уже по нему скучала. Мысль о том, что однажды эта ночь кончится и нам придется попрощаться, – возможно, в последний раз, – была невыносимой. Я рыдала и рыдала, пока боль не разошлась по всему телу.
Я в последний раз попросила его – взмолилась – скрепить нашу любовь. Ему это было бы так просто. Я была юной, уязвимой, отчаянно влюбленной, ему ничего не стоило бы мной воспользоваться. Но вместо этого он тихо сказал:
– Нет. Однажды это произойдет, Присцилла, но не сейчас. Ты просто слишком юная.
Я не спала всю ночь. Утром следующего дня, в доме 14 на Гетештрассе, я терялась среди огромной группы людей, бегающей туда-сюда по гостиной. Все хотели попрощаться с Элвисом, который в это время собирал последние вещи на втором этаже. Знание о том, что только я одна сопровождаю его в аэропорт, приносило немного облегчения.
Когда Элвис спустился, он был в хорошем настроении, шутил и смеялся со всеми. Наконец, попрощавшись со всеми гостями, Элвис повернулся ко мне.
– Ну что, малышка, нам пора.
Я мрачно кивнула и направилась за ним к выходу. Несмотря на дождь, на улице Элвиса поджидала сотня фанатов. Увидев его, они словно с цепи сорвались, стали умолять его оставить автограф. Закончив это дело, он запрыгнул в ожидавшую его машину, потянув меня за собой. Дверь захлопнулась, водитель надавил на газ, и мы помчались в сторону аэропорта.
Довольно долго мы ехали в тишине, потерянные в собственных мыслях. Элвис хмурился и глядел в окно, наблюдая за дождем.
– Я знаю, тебе будет непросто снова быть обычной школьницей после того, как ты была со мной, Цилла, но ты должна. Я не хочу, чтобы ты сидела и грустила после моего отъезда, малышка.
Я начала было протестовать, но он не дал мне, продолжая:
– Постарайся хорошо проводить время. Пиши мне, когда будет возможность. Я буду ждать твоих писем. Купи розовую бумагу для писем. Адресуй все Джо. Так я буду знать, что это от тебя. Пообещай мне, что останешься такой, какая ты сейчас. Нетронутой, какой я тебя оставляю.
– Обещаю, – сказала я.
– Я посмотрю на тебя, когда поднимусь по трапу. Не хочу видеть твое грустное лицо. Улыбнись мне. Я увезу с собой твою улыбку.
Тут он протянул мне свою армейскую куртку и сержантские нашивки, которыми его недавно наградили, и сказал:
– Хочу, чтобы это было у тебя. Чтобы показать, что ты моя.
Он обнял меня.
Мы приближались к аэропорту, и крики поджидающей Элвиса толпы стали громче. Когда мы подъехали настолько близко, насколько возможно, Элвис повернулся ко мне и сказал:
– Ну вот и все, детка.