Поппи Брайт – Ворон: Сердце Лазаря (страница 7)

И, если бы его спросили, он вряд ли бы смог вспомнить время, когда его не тянуло к мужчинам: именно этим мужчинам в темно-синей форме, с сияющими значками и агрессивной самоуверенностью. Ему не пришлось пережить кризис пола — попытки ухаживания за девушками, которые его вовсе не привлекали, запоздалое открытие, что для него сексуальными объектами были мужчины и только мужчины. Все было ясно с самого начала, и он никогда не видел противоречия между своими влечениями и мечтой стать полицейским.

Однако этой наивности не было суждено пережить даже академию. Никому не понадобилось отводить его в сторонку и сообщать: Фрэнк, гомикам не место в наших рядах. Он распознал ненависть в других кадетах, понял с острой ясностью, что должен хранить молчание как священник хранит обет безбрачия, если хочет и то, и другое: секс с мужчинами и значок. Если, конечно, не желает получить урок лично — он видел тех, до кого не дошло вовремя, и этого оказалось достаточно.

К тому времени, когда он стал патрульным пятого участка полицейского управления Нового Орлеана, Фрэнк знал, по какой тонкой грани придется ходить, и держал руки прямо, а ступал осторожно — одна нога перед другой. Вскоре после его поступления на службу двоих сослуживцев уличили в покровительстве проституткам мужского пола во Французском квартале в обмен на сексуальные услуги. До слушаний и последовавших увольнений Фрэнк видел остальные вещи, которые им пришлось пережить: угрозы, избиения, унижения. Он принял к сведению.

Четыре года спустя его повысили в звании до детектива отдела убийств. Четыре долгих года, потраченных на обходы и опросы, рукоблудие и порнографию, да и то с большим риском. Зная это, он держал все журналы под замком, во вделанном в стену за шкафом сейфе. Никогда ничего не покупал в местных газетных киосках и сексшопах. Все приходило на абонентский ящик в Бридж-сити, снятый под вымышленным именем: посылки с игрушками в безликой коричневой бумаге, журналы и видеокассеты, служившие суррогатами настоящих отношений или удовлетворения.

Он научился мимикрировать, пускать пыль в глаза, и гордился, что ни у кого не вызывает подозрений. Он встречался с придуманными девушками. Если ребята обсуждали какую-то женщину, у Фрэнка всегда была наготове реплика, отрепетированная не хуже, чем у любого актера в день премьеры. Видал, какие титьки у этой сучки, спрашивал кто-нибудь, и Фрэнк ухмылялся как по сигналу, демонстративно потирал пах. Он знал все намеки и шуточки про гомиков, научился кривляться, передразнивая их ужимки, лепет и женоподобные жесты. Не раз отворачивался, когда полицейские избивали геев. В конце концов, мачизм прилагался к униформе, снять-надеть его было не труднее, чем фуражку и ботинки, а если и возникали сомнения, на то существовала исповедь.

Оправдать себя было нетрудно. Мать твою, да будь у них хоть капля самообладания, веди они себя как мужчины, никто бы не догадался, и никакого дерьма с ними бы не приключилось.

Но иногда в отражении худого лица, мелькнувшем в зеркале ванной или витрине магазина, он видел только маску, ни малейшего признака человека под ней. Ему приходилось остановиться, опереться о стену или присесть, пока не пройдет головокружение. В нем поднималось ощущение, что его истинное «я» незаметно ускользнуло, что человек, которого он видел в отражении, поглотил настоящего Фрэнка Грея. Однако и это казалось мелочью. Черт, в его жизни было до хрена стресса, не мог же он этого не чувствовать время от времени. Он говорил себе: это тоже входит в комплект, и если вечером приходится выпивать порцию-другую, чтобы не снились кошмары, то так тому и быть.

В туалетной кабинке пахло потом и солнцем — от мальчишки, и Фрэнк изо всех сил старался сосредоточиться на приятных запахах вместо едкой вони мочи и освежителя воздуха. Он сидел на крышке унитаза, руки гладили мягкий ежик на затылке парнишки, удерживали, оттягивали завершение. Возможно, пройдут недели, прежде чем он снова позволит себе нечто настолько восхитительное, прежде чем отчается рискнуть.

Кончив, Фрэнк наклонился и поцеловал немытую голову, ощутил вкус соли и геля для волос. Крошечные искры оргазма все еще проскакивали между членом и мозгом, и ему не хотелось открывать глаза на уродливый свет сортира, на уродливую реальность своего существования.

— Блядь, я так и знал, что ты коп, — когда он наконец открыл глаза, в руке парнишки был табельный пистолет. Вытащенный из кобуры на лодыжке Фрэнка и направленный ему в грудь.

— Если ты взял и соврал, так мне, наверное, побольше двадцатки причитается, а?

Фрэнк сглотнул, во рту и горле внезапно пересохло. Только последний идиот мог позволить сопляку застать себя врасплох — со спущенными штанами, и с члена в унитаз все еще капает сперма. И дуло его собственного пистолета направлено прямо в сердце.

— Просто верни мне оружие, пока никто не пострадал, ладно? — как будто он правда верил в такую возможность.

Парнишка покачал головой и усмехнулся, утер рот тыльной стороной ладони, не сводя глаз с Фрэнка.

— Что? — в голосе Фрэнка боролись страх и гнев. — Ты серьезно думаешь, что грабанешь полицейского с помощью его же пистолета и это сойдет тебе с рук?

— А другие легавые знают, что ты гомик? — сказал мальчишка. Фрэнк ударил его кулаком в лицо, впечатав в запертую дверь кабинки. Пистолет с грохотом упал на грязные плитки пола. Фрэнк сгреб парня за воротник футболки и как следует приложил головой о дверь, тот осел скулящей кучей. Фрэнк медленно поднял оружие одной рукой, другой подтягивая свои штаны. Убрал тридцать восьмой в кобуру, прежде чем выпрямиться и пнуть мальчишку — один раз в живот, один в лицо для ровного счета.

— Ты, тупое мелкое дерьмо. Если я тебя еще хоть раз увижу… блядь, если я тебя просто увижу, ублюдок… из реки выловят то, чем крокодилы побрезговали. Понял?

Парнишка закашлялся кровью, и Фрэнк Грей снова пнул его в живот.

— Отвечай, сучонок.

Мальчишка выдавил полузадушенный звук и попытался кивнуть. Фрэнк присел рядом, сунул заработанную двадцатку ему в задний карман.

— Я вернусь в зал и допью свое пиво. А ты здесь подождешь, — он ушел, не дожидаясь ответа. Оставив парнишку стенать и корчиться рядом с унитазом.

Фрэнк делает очередной глоток из бутылки и наблюдает, как на экране телевизора спираль циклона лениво вращается против часовой стрелки. Метеоведущий указывает на изрезанный берег Луизианы, дельту и барьерную цепь островов. Фрэнк не слышит слов, потому что звук выключен. Гораздо лучше слушать дождь, думает он, лучше слушать этот долбаный неразборчивый дождь.

Ему доводилось слышать истории о проститутках, которые грабили полицейских, крали оружие и значки, стоило только отвернуться, или пытались шантажировать после. На хрен, пьяно думает он, вспоминая страх и изумление, вспыхнувшие в глазах парнишки. Пошло оно все на хрен. Но в его мыслях есть и другой голос, тот, который пытался остановить его с самого начала. Не дать заговорить с мальчишкой вообще. Временами алкоголь приглушает его до шепота, но сейчас голос звучит громко: это ты теперь строишь из себя мачо, Фрэнк Грей. Но ты едва не усрался от страха сегодня, приятель.

Фрэнк нащупывает пульт от телевизора и увеличивает громкость до тех пор, пока не слышит ничего, кроме гнусавого голоса ведущего.

Фрэнк запил всерьез за два месяца до повышения, еще когда патрулировал Ибервилль, район мнгоэтажек к востоку от улицы Канал. Его напарником была молодая черная женщина, Линда Гетти, новобранец. Они работали вместе всего несколько недель, когда поступил вызов — в памяти он навсегда остался как Плохой Вызов. Был Прощеный Вторник, и для Фрэнка тот дождливый день стал началом разложения, постепенного падения до нынешней ненависти к себе и гнилого пьянства.

— Хуже нет, чем эти семейные разборки, — сказал Фрэнк.

Линда кивнула и щелчком выбросила окурок в окно патрульной машины, пока он отвечал диспетчеру.

— Ага, мы сейчас в паре кварталов оттуда, — сказал он в передатчик, и развернул машину. Теперь, думая о тех четырех-пяти минутах дороги до жилого муравейника на границе кладбища св. Людовика, он вспоминает смутное предчувствие беды, нечто похуже обычного нежелания оказаться между двумя людьми, которые ненавидят друг друга с силой, доступной только супружеским парам. Наверняка чушь, вроде как явление святого Павла в миске гамбо за миг до того, как подавиться панцирем почти насмерть. Выдумать что-то из ничего утешения ради.

— Я знаю, тебе сто раз говорили за время учебы, — он всегда частил, когда нервничал. — Но это рутинное дерьмо в сто раз опаснее чем, скажем, ограбление или облава на наркоманов. Там хоть заранее ждешь, что в тебя будут стрелять и все такое. А с этим дерьмом никогда не знаешь, чего ждать.

— Понятно, — Линда старалась говорить твердо и уверенно.

Когда они подъехали к зданию красного кирпича, покрытому граффити, в грязном дворе уже собралась небольшая толпа. Несколько человек стояли на улице, глазели на что-то на асфальте. Когда они вышли из машины, обернулись недоверчивые, озлобленные лица. Фрэнк помнит мелькнувшую мысль: хорошо хоть дождь перестал.

— Сделаете вы что-нибудь, наконец, или нет? — спросила женщина со светло-зелеными бигуди в волосах, низенькая и почти квадратная. Фрэнк услышал мужской голос из какой-то квартиры, громкий и безумный.