Поппи Брайт – Рассказы (страница 77)
Вскоре прибыли медики, пытавшиеся привести его в чувство разрядами дефибриллятора, вставив глубоко в его горло дыхательную трубку и сделав впрыск адреналина. Ничего не помогло. Я не мог понять, был ли он жив или мертв, когда его-таки погрузили в амбулаторную машину. Печальнее всего было то, что никто не знал его имени. Очевидно, он лишь недавно записался в спортивный зал, очередной полноватый новоорлеанец, принявший решение худеть, но неспособный сделать это самостоятельно. Я постоянно видел таких на своем операционном столе. Люди продолжали спрашивать друг у друга о том, кем был этот человек, но никто не мог ответить. Я ненавидел саму мысль о том, что он мог умереть в месте, где его никто не только не любил, но даже и просто не знал. С того момента как я понял, что не могу помочь ему и до того, как его положили на носилки, я чувствовал, что не должен на это смотреть. Даже несмотря на то, что держал в руках образок святого Иосифа и молился за него. Я не чувствовал себя так, как сейчас, даже выполняя аутопсию (вскрытие). Я знал, что те люди были мертвы и смотрел на них, черт возьми, без страха, а во многих случаях и исполнял для них один из последних (жутких) актов, которые бы никто другой для них не сделал. Но этот человек был ни жив, ни мертв, не готов к операционному столу, но и не являлся больше частью смеющегося, дышащего, живого мира. Он был где-то на грани, и это казалось таким личным, на что все мы — незнакомцы, не должны смотреть…. но мы смотрели, будто он мог дать нам ответ, которого мы так жаждали с тех самых пор, как приблизились к смерти настолько, что чтобы осознать ее.
Нет ни профессии, ни рода занятий, ни государства, которое бы спасло нас от смерти. Табу слишком сильно — мы можем отсрочить ее, но никогда не избежим полностью. Фильмы ужасов захватывающи, но, думаю, неправильны: мы верим не в то, что мертвые восстанут и причинят нам вред. Скорее мы боимся того, что они никогда не вернутся к жизни, того, что не знаем, куда они уходят. Ведь это мы — блуждающие по краю. Мы потеряны, — они спасены. И лишь они знают тот пугающий ответ, который никогда не разделят с нами.
Кольцо
Джек Колибри чувствовал себя так, будто он отколол кусочек древнего Египта, чтобы тот был дома у его любви. Не то что бы Аннализа никогда не видела колец раньше. Она, одно за другим, выбросила коробку дешевых безвкусных украшений в канун их свадьбы. Сидя на берегу реки, с затуманенными глазами, вся натянутая как струна, и швыряя безделушки в воду, она приговаривала: «Это для человека у которого грязные липкие руки! Для того, кто сказал, что мне нельзя мечтать!» И она расплакалась, в то время как красные зеленые и голубые искорки тонули в толще темной воды. На следующий день он надел оловянное кольцо, на котором были выгравированы их инициалы, дата и неаккуратное сердечко, ей на палец и поцеловал. А потом увез ее из города, что облапал ее тело, в свой коттедж высоко в горах, чтобы любить ее руками, губами и своими рассказами. А теперь одну из его историй должны были напечатать в журнале. В ЖУРНАЛЕ, как говорила Аннализа и заглавные буквы прямо-таки слышались в ее голосе. И теперь кто угодно может ее прочесть, и у него наконец-то появятся деньги, чтобы купить Аннализе золотое кольцо.
У Джека не было лошади, да он и не хотел; он понятия не имел, как за ними ухаживать, а если бы она умерла, ему было бы очень больно. Поэтому он прошел тридцать миль до города пешком, чтобы купить кольцо и теперь, когда уже была почти полночь, он был почти дома. Обычно они делали покупки в деревне пятью милями ниже, и это иногда обращалось в отличную прогулку, но только если братья Ритчелл не работали в саду или не выпивали у себя на ветхой веранде. Это были трое худых мужчин, а когда они улыбались, то виднелись их черные крупные зубы. Их улыбки не предвещали ничего хорошего. Если они были уже достаточно пьяны, то начинали кричать о груди и прочих прелестях Анализы. Они были единственной причиной, по которой Джек иногда подумывал о покупке ружья. Ведь сколько прямо-таки животного удовлетворения он бы получил, если бы разорвал пасть старшему Ритчеллу, в то время как тот выкрикивал полные ненависти слова. Но сегодня Ритчеллы не смогут влезть в его мысли, не смогут отбросить даже призрака тени на его счастье.
Кольцо, маленькая круглая драгоценность, лежало у него в кармане. Сокровище, которое Клеопатра, царица с глазами цвета черного янтаря, возможно когда-то носила на своем золотистом пальце. Аннализа думала, что он отправился в город, дабы положить в банк деньги за журнал. Он был всего лишь в миле от того, чтобы надеть кольцо на ее сладкий крепкий пальчик. Он уже слышал ее возглас недоверия и, может быть, смех сквозь слезы. И видел, как она держит руку перед камином так, чтобы мягкое сияние металла сливалось со светом от мерцающего янтарного пламени, на котором они обычно подогревали чай. Он думал о том, как задерет ее кружевные юбки и будет целовать ее колени и бёдра.
Его ступни замерзли и промокли. «Тупица», — сказал он сам себе. Он сошел с тропинки прямо к мелкому ручейку, что, смеясь, бежал рядом. Лунный свет серебряными блестками играл на его поверхности. Хороший ручей. Милый, ужасно холодный ручей. Джек наклонился, чтобы выжать брюки и в тысячный раз засунул руку в карман — убедиться, что кольцо все еще там.
«Мало того что все твои каракули — ложь, так ты еще решил проделать эту же штуку с самим собой?» — Джек отступил на три шага назад, подальше от высокой грубой фигуры что появилась перед ним прямо у изгиба тропинки. Он не видел лица, лишь слабое сияние в месте, где лунный свет падал на глаза, но он узнал голос. Азариас Ритчелл — старший из братьев, самый злостный пьяница. Сегодня от него воняло так, будто он побил свой собственный рекорд: запах кукурузного ликера и пота ударил Джеку в ноздри.
«Дай пройти, Азариас!» Голос Джека показался тонким даже ему самому. И он вдруг осознал, насколько он бледен, и как обмякли его руки. «Я иду домой к жене.»
«К своей шлюхе, ты имел в виду» Ритчеллы и раньше использовали это определение, но никогда еще оно не звучало так унизительно, так, что становилось ясно, что его возвышенная Аннализа для них была лишь куском сырой использованной плоти. «Тебе пришлось привезти ее из того грязного города, да? И тебе плевать, сколько мужиков побывало у нее под юбкой? А мне кажется, что ей это даже
Это было уже слишком. Он знал историю Аннализы. Она как-то ему все рассказала, когда они лежали в постели, далеко заполночь. Она голодала и жила совсем одна, и каждое мгновение ее понемногу убивало.
Он встал напротив Ритчелла. «Уж кто бы говорил, Азалиас» проговорил он. «Я-то знаю, что ты и твои братья — всего лишь часть от грязной Эмили Ритчелл. Вы трое страшны как смертный грех, но, тем не менее, не очень то и похожи друг на друга. Я слышал, твоя мать раздвигала ноги перед каждым, кто наливал ей стаканчик».
Нож оказался в руке Ритчелла еще до того, как Джек договорил. В то мгновение, когда его слова повисли как последние тлеющие угольки в ночном воздухе, Джек уже успел пожалеть. Пожалеть о том, что сделал такую глупость, просрал самого себя. Ему было жалко тех историй, которые он не успел написать. И непередаваемо жаль Анализу, которая будет ночь напролет сидеть у окна и ждать, и ждать. Когда нож блеснул у его горла а после и в нем, он уже не знал того уродливого мужика, что убил его. Он уже был с Аннализой. Он не чувствовал как вытекала кровь наполняя реку, капая на паутину, растянувшуюся среди камней. Он не знал, что кольцо выпало из его кармана и уплыло вместе со смеющимся ручьем. Он был вместе с Аннализой, и ее губы были жаркими словно виски и сладкими словно вино.