Полякова Александра – Абсолютная высота (страница 4)

– Да, мистер Брандт?

– Вы пренебрегли процедурой предполетного брифинга. – Он говорил ровно, без упрека. Констатация факта. – Я не был проинформирован о продолжительности полета, маршруте, зонах возможной турбулентности и процедурах на случай чрезвычайной ситуации.

Аня почувствовала укол раздражения – своего собственного, живого, горячего. Оно было почти приятно на фоне его ледяного безразличия.

– Вы наняли опытного пилота, а не няньку, – отрезала она, следя за экраном радара. На краю отображалась небольшая зона возмущений. Ничего критичного. – Информация в бортовом журнале перед вашим креслом. Аварийные инструкции – на карточке в спинке сиденья. Кислородные маски сверху. Выходов два: основная дверь и аварийный люк. Удовлетворены?

В ответ – пауза. Она чувствовала, как его внимание, тяжелое и аналитическое, будто луч лазера, скользит по её затылку, плечам, рукам на штурвале.

– Вы не смотрите на меня, когда говорите, – заметил он. – Это признак неуважения или… дискомфорта?

Аня замерла. Он играл с ней. Как кот с мышью. Вынюхивал слабость.

– Мой долг – следить за приборами и воздушной обстановкой, мистер Брандт, – сказала она, намеренно медленно переводя взгляд с радара на искусственный горизонт. – Вы – часть груза. Очень ценный, но все же груз. Я смотрю на то, что обеспечивает его сохранность.

Её слова повисли в воздухе. И вдруг она почувствовала это. Слабый, но отчетливый импульс. Не эмоцию, а её тень. Что-то вроде… холодного любопытства, смешанного с едва уловимой искоркой раздражения. Он не привык быть «грузом». Это задело ту маленькую, тщательно скрытую часть его, которая все еще отождествляла себя с властью, с контролем.

– Прямолинейно, – произнес он. В его голосе снова появился тот едва уловимый оттенок, который она не могла идентифицировать. – В вашем резюме сказано, что вы были командиром спасательной группы. Лидером. А теперь вы водите одинокий самолет, избегая даже зрительного контакта с пассажиром. Деградация навыков или сознательный регресс?

Удар был точен и безжалостен. Он нашел самое больное место и ткнул в него пальцем, облаченным в перчатку из рациональности. Гнев вспыхнул в Ане жаркой волной. Она почувствовала, как краснеет её шея, как сжимаются кулаки. Но вместе с её гневом, парадоксальным образом, она ощутила и его реакцию. Не радость от удачной атаки, а нечто иное. Ожидание. Он хотел её гнева. Вызывал его нарочно. Как будто только сильная, негативная эмоция могла пробить броню его собственного безразличия, дать ему точку отсчета, подтверждение, что он еще может что-то вызывать в этом мире.

Аня сделала глубокий вдох. Она не даст ему этого. Она научилась гасить в себе эмоции, иначе давно бы сошла с ума.

– В горах я была частью системы, – сказала она, глядя в иллюминатор на приближающиеся белые шапки Альп. – Системы, где каждая ошибка стоила жизни. Здесь система – это я, самолет и законы физики. Люди… люди вносят хаос. Их эмоции – это помехи. Я устранила переменную. Это не регресс, мистер Брандт. Это оптимизация.

Молчание за её спиной стало густым, тягучим. Она чувствовала, как его аналитический луч сканирует её слова, ищет изъяны, ложь. Искал и не находил. Потому что это была правда. Горькая, уродливая, но правда.

– Вы называете человеческие эмоции помехами, – наконец произнес он. Его голос звучал ближе. Он, должно быть, наклонился вперед, к перегородке. – Интересно. А что вы тогда называете тем, что случилось со мной при взлете? Сверхпомехой?

Аня сглотнула. Призрак его страха снова прошелся холодными пальцами по её позвоночнику. Она видела на радаре, как зона турбулентности приближается. Через пару минут их ждала небольшая тряска. Идеальный момент.

– Я называю это иррациональным страхом, – сказала она. – Сильным биологическим импульсом, не имеющим под собой логического обоснования в данной ситуации. Самолет – самый безопасный вид транспорта. Вероятность катастрофы ничтожна. Ваш страх – атавизм. Как боязнь темноты. Он не полезен. Он лишь мешает.

– Мешает вам, – уточнил он. И в его голосе впервые прозвучала нечто, похожее на живой интерес. Не холодный, а острый, заинтригованный. – Потому что вы его… чувствуете. Не так ли?

Сердце Ани упало. Он догадался. Не обо всем, конечно. Но о главном – о её гиперчувствительности.

В тишине кабины, пока самолёт набирал высоту, Аня подумала о матери – той, чья боль первой проникла в неё, как вирус. После смерти отца мама заперлась в себе, её грусть была как свинец в Аниной груди, тянущий вниз. "Я чувствую тебя, мама," – шептала Аня ночами, прижимаясь к двери её комнаты, но ответом была только тишина, громче любого крика. Это научило её: чужие эмоции – цепи, но и якорь. Без них она была бы пустой, как небо без звёзд.

– Я хорошо читаю людей, – буркнула она, пытаясь отшутиться. – Это часть старой работы.

– Нет, – отрезал он. Его голос был теперь совсем близко. Он стоял в дверном проеме кабины, нарушая все правила безопасности. Его фигура заслонила свет из салона. – На взлете вы вскрикнули. В тот самый момент, когда страх достиг пика. Не от неожиданности. Вы… сжались. Как будто вам стало физически больно.

Аня не оборачивалась. Она смотрела вперед, на сгущающуюся перед ними пелену высококучевых облаков. Её ладони вспотели.

– Вернитесь на место и пристегнитесь, мистер Брандт, – сказала она, и её голос прозвучал жестко, по-командирски. – Мы входим в зону турбулентности.

Он не двинулся с места. Он изучал её профиль, сжатую челюсть, быстрые движения глаз по приборам.

– Вы боитесь не за мою безопасность, – тихо сказал он. – Вы боитесь меня. Или того, что я в вас вызываю. Что это, фрау Морель? Эмпатия в гипертрофированной форме? Неврологическое расстройство? Или…

Самолёт тряхнуло, как телегу на булыжной мостовой, и Леон, потеряв равновесие, схватился за косяк – его пальцы впились в пластик с хрустом, отдающимся в Аниных костях. Волна паники ударила в неё остро, как нож в живот: тошнота подкатила к горлу, холодный пот проступил на спине, стекая липкими ручьями, а колени ослабли, дрожа от чужого ужаса. Это был не её страх – он был его: животный, первобытный, пахнущий старым потом и окисленной медью, сжимающий лёгкие. Аня резко обернулась, её лицо исказилось гримасой: боль жгла в мышцах, как электрический разряд, а в ушах звенело эхо его прерывистого дыхания. "Пристегнуться! Сейчас же!" – прошипела она, и её глаза горели яростью, смешанной с агонией, – его страх впивался в неё, как когти, разрывая ткань души. Леон замер, глядя на неё расширенными глазами, и в этот миг Аня почувствовала узнавание: его боль отражалась в ней, как в зеркале, теплая и жгучая, проникающая в каждую клетку. Самолёт тряхнуло сильнее, и она отвернулась, хватаясь за штурвал, чувствуя, как его паника смешивается с её собственной – солёный привкус слёз на губах, дрожь в пальцах, как от лихорадки. Это была не война – это была синхронность, интимная и разрушительная, где их тела говорили на языке, который слова не могли передать.

Он видел не просто раздраженного пилота. Он видел человека в агонии. И в этот миг, сквозь привычную пустоту, в нем что-то дрогнуло. Не понимание, но инстинктивное узнавание. Он видел боль. Настоящую, физическую. И эта боль, казалось, была отражением его собственной, внутренней, которую он давно похоронил.

Самолет снова тряхнуло, сильнее. Леон, не говоря ни слова, отступил в салон и молча пристегнулся. Его лицо снова стало маской, но внутренний лед дал глубокую, звонкую трещину.

Аня, дрожа от адреналина и чужого, впившегося в неё страха, развернулась к штурвалу, отключила автопилот и взяла управление на себя. Её руки работали быстро и точно, выводя машину на более спокойный слой. Она чувствовала каждую болтанку всем телом, но теперь это была её боль. Реальная. От тряски. От напряжения мышц. Она цеплялась за эту реальность, как утопающий за соломинку.

Через десять минут они вышли из облаков. Самолет снова летел плавно. Солнце заливало кабину ярким светом.

В салоне царила тишина. Но это была уже другая тишина. Напряженная, насыщенная невысказанными вопросами и осознанием, что между ними существует некая невидимая, болезненная связь. Он – ходячая пустота, наполненная призраками страха. Она – ходячий сейсмограф, регистрирующий каждое его подземное толчок как собственное землетрясение.

Леон смотрел в иллюминатор на проплывающие внизу заснеженные пики. Его мысли, обычно холодные и логичные, метались, пытаясь найти рациональное объяснение. И не находя его.

Аня смотрела вперед, на приближающийся Цюрих. Ей оставалось терпеть всего полчаса. Полчаса этой невыносимой близости. Но где-то в глубине души, в том месте, куда она боялась заглядывать, уже зародился леденящий ужас от понимания: этот полет – не случайность. Это начало. И конца этому не будет, пока один из них не разобьется вдребезги.

Глава 3

Солнечный свет, хлынувший в кабину после выхода из облаков, был обманчивым. Он освещал приборную панель, заливал теплом руки Ани на штурвале, но не мог прогнать ледяное эхо, оставшееся в её нервной системе. Каждый мускул был напряжен, будто готовился к новому удару. Она ощущала его присутствие за спиной с болезненной остротой, как будто у неё между лопаток находился незримый, но сверхчувствительный орган, настроенный исключительно на Леона Брандта.