Полякова Александра – Абсолютная высота (страница 3)

– Что вы сказали? – его голос не изменился ни на полтона.

Аня поняла ошибку, но отступать было поздно. Она встретила его взгляд. – Вы боитесь полетов. Ваш пульс сейчас под сто двадцать, хотя вы просто стоите на твердом бетоне. Адреналин. Кортизол. Леденящий страх в солнечном сплетении. Он пахнет… окисленной медью и старым потом. Перестаньте им так громко кричать. Он мешает мне работать.

Наступила мертвая тишина. Даже фоновый гул извне будто стих. Мужчина с планшетом смотрел на Аню, будто она произнесла смертный приговор. Женщина побледнела.

Леон Брандт продолжал смотреть на нее. Прошло пять секунд. Десять. Пятнадцать. Его лицо было непроницаемо. Но внутри, в том самом месте, откуда доносился стук страха, Аня вдруг почувствовала нечто новое. Острый, тонкий, как лезвие бритвы, интерес. Первый проблеск чего-то, что не было пустотой.

Он медленно, почти незаметно кивнул.

– Мой психотерапевт называет это остаточной фобией, – произнес он тем же ровным тоном. – Иррациональный рудимент.– Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию. Теперь ледяное разрежение ощущалось физически, как приближение к открытому люку морозильной камеры.

Аэропорт Женевы, восемь лет. Леон стоял у огромного окна, прижимая плюшевого медведя – подарок матери перед отлётом. "Мы вернёмся с сувенирами из Италии," – пообещала она, целуя в лоб. Но самолёт исчез в облаках, и через час дядя, с каменным лицом, сказал: "Они не вернутся, Леон. Катастрофа над Альпами." Он ждал слёз, крика, чего угодно – но пришло только ничего. Пустота, как вакуум в груди, высасывающий воздух. На похоронах родственники рыдали, а он стоял неподвижно, чувствуя только холодный ветер на щеках. "Ты сильный, как отец," – сказал дядя, и Леон кивнул, запирая хаос внутри. Ночью он пытался плакать, глядя на фото родителей, но слёзы не шли – только лёд, растущий внутри, как панцирь. "Эмоции – слабость," – повторял он, строя империю на этой пустоте. Но иногда, в тишине кабинета, он шептал: "Почему я не чувствую?" – и ветер за окном отвечал молчанием.

– А вы, фрау Морель, кажется, обладаете… обостренным восприятием физиологических реакций. Это часть вашего бывшего спасательного опыта? Угадывать, кто в панике, а кто сохраняет хладнокровие?

Его слова были ширмой. Он изучал ее. Искал источник её знания.

– Что-то вроде того, – сухо ответила Аня, отводя взгляд к кабине. – Самолет готов. Маршрут на Цюрих загружен. Мы вылетаем, когда вы дадите команду.

– Вы не задали главный вопрос.

– Какой?

– Почему человек, который боится летать, нанимает личного пилота, вместо того чтобы пользоваться виртуальными совещаниями или поездами.

Аня наконец посмотрела на него прямо. В его серых глазах она увидела не вызов, а нечто более странное – отчаянный, безнадежный эксперимент.

– Я не психоаналитик, мистер Брандт. Я нанята как пилот. Мое дело – доставить вас из точки А в точку Б. Ваши мотивации меня не касаются, пока они не угрожают безопасности полета.

Уголок его безупречного рта дрогнул на миллиметр. Это не была улыбка. Это было микроскопическое движение лицевых мышц, которое у любого другого человека ничего бы не значило. Но для Ани, ощущавшей его целиком, это движение было подобно землетрясению. Оно породило короткую, болезненную вспышку чего-то в его пустоте. Что-то похожее на… горькое признание. На солидарность с её цинизмом.

– Рационально, – заключил он. – На борту есть кофе?

– Есть всё, что предусмотрено контрактом.

– Тогда я готов. – Он повернулся к своим спутникам, дав кивком отбой. – Я свяжусь из Цюриха.

Аня наблюдала, как тени-помощники удалились, их волны тревоги и любопытства постепенно затихли. Она осталась наедине с Леоном Брандтом и его леденящей, громкой пустотой, внутри которой билось перепуганное сердце.

Он подошел к трапу, его взгляд скользнул по ступеням, и на мгновение его дыхание – такое ровное, контролируемое – дало сбой. Почти неслышный спазм в горле. Страх, чистый и животный, ударил по Ане волной тошноты и слабости в коленях. Она инстинктивно ухватилась за дверной косяк.

Леон заметил это. Его глаза сузились.

– Вам нехорошо, фрау Морель?

– Со мной всё в порядке, – сквозь зубы произнесла она, заставляя себя выпрямиться. – Прошу, поднимайтесь.

Он вошел в салон. Аня сделала глубокий вдох, собирая себя в кулак. Она думала, что небо будет её спасением. Что на высоте, в одиночестве кабины, она найдет покой. Теперь она понимала, что совершила ужасную ошибку. Аня загнала себя в металлическую трубку на несколько часов с самым интенсивным, самым невыносимым источником эмоционального диссонанса, который ей когда-либо встречался. Она потянула за собой дверь, щелкнул замок. Теперь они были заперты вместе. Она прошла в кабину, заняла левое кресло. Через открытую дверь в салон Аня видела, как Леон пристегнул ремни, его поза была неестественно прямой, руки лежали на подлокотниках, пальцы вцепились в кожу так, что костяшки побелели.

Она надела шлем, включила связь с диспетчерской. Её руки двигались автоматически, выполняя десятки проверок. Но всё её существо было сфокусировано на том, что происходило за её спиной. На этой ледяной, режущей пустоте, внутри которой бушевала тихая, безумная гроза страха.

Двигатели взревели, набирая мощность. Самолет тронулся с места, покатился по рулежке. Аня чувствовала, как с каждым метром, с каждой секундой, приближающей их к взлету, тихий ужас в салоне нарастает, сгущается, превращаясь в почти осязаемую субстанцию. Он давил на её барабанные перепонки, сжимал легкие. Она вырулила на исполнительный старт. Полная остановка. Последняя проверка.

– Готовы, мистер Брандт? – спросила она через бортовую связь, не оборачиваясь.

В ответ – лишь короткий, прерывистый выдох, который для неё прозвучал как крик.

– Выполняйте, – донесся его голос, и в нем впервые появилась трещина. Тончайшая, но слышимая. Паника.

Аня открыла дроссели. Pilatus рванул вперед, набирая скорость. Перегрузка вдавила их в кресла. И в этот момент, в самый момент отрыва колес от земли, когда самолет преодолевал невидимый барьер между землей и небом, Леон Брандт проиграл свою битву. Волна чистейшего, первобытного ужаса накрыла Аню с такой силой, что у нее потемнело в глазах. Она почувствовала, как немеют пальцы на штурвале, как холодный пот стекает по спине, как сердце колотится где-то в горле. Это был не её страх. Это был ЕГО страх. Абсолютный, всепоглощающий, как у ребенка, падающего в бездну. Она вскрикнула, инстинктивно потянув штурвал на себя, хотя самолет и так набирал высоту по глиссаде.

– Фрау Морель? – его голос в наушниках был чужим, сдавленным.

Аня закусила губу до крови. Боль, своя, реальная, помогла ей зацепиться за сознание. Она выровняла машину, включила автопилот на набор высоты и, наконец, позволила себе тяжело, судорожно дышать.

– Всё… в порядке, – выдавила она. – Мы на эшелоне.

За её спиной воцарилась тишина. Но это была не прежняя пустота. Это была пустота после катаклизма. Расколотый лёд. И сквозь трещины теперь сочилось что-то новое. Стыд. Унизительный, жгучий стыд от потери контроля. И под ним – дрожь истощения. Аня смотрела вперед, на безоблачное небо над Швейцарией. Альпы на горизонте сверкали белизной, холодные и безразличные. Она думала о деньгах, которые ей заплатят за этот рейс. Она думала о том, что следующий час будет одним из самых длинных в её жизни.

И она еще не знала, что этот леденящий ужас, эта расколотая пустота за её спиной – это только начало. Что их полет – метафора. Что они уже оторвались от твердой почвы привычной реальности и теперь летят навстречу не просто грозовому фронту над Церматтом, а к катастрофе, которая навсегда изменит траекторию их падения.

Глава 2

Тишина в кабине после взлета была невыносимой. Её заполнял не только гул турбин, но и густая, тягучая субстанция стыда, источаемая человеком в салоне. Аня чувствовала её на языке – горький, металлический привкус, как после приема сильнодействующего лекарства. Она сжала пальцы на штурвале, чувствуя, как искусственная кожа обтягивает стальные рукояти. Это была реальность. Твердая, неоспоримая. Она бросила быстрый взгляд в маленькое зеркальце, установленное под углом, чтобы видеть салон. Леон Брандт сидел неподвижно. Его поза по-прежнему была безупречно прямой, но теперь в ней читалась не надменность, а окаменелость. Его лицо, освещенное холодным светом из иллюминатора, было похоже на маску из фарфора. Только мускул на скуле ритмично подрагивал – микроскопический тик, который никто, кроме Ани, чувствовавшей этот спазм как собственное напряжение в челюсти, не заметил бы.

Автопилот вел машину ровно, стрелки приборов замерли в зеленых секторах. За бортом простиралась синева неба, а внизу, как гигантская рельефная карта, лежала Швейцария: аккуратные квадраты полей, точечные скопления домов, серебристые нити рек. Мир, который Аня могла наблюдать, но в котором не могла жить. Сейчас этот вид был её спасением. Дистанцией.

– Фрау Морель. – Его голос в наушниках прозвучал внезапно, заставив её вздрогнуть. В нём больше не было паники. Была ледяная, выверенная до миллиметра плоскость. Он восстановил контроль. Но для Ани это было хуже. Контролируемая пустота была острее, чем хаотичный страх. Она резала, как хирургический скальпель.