ПолуЁж – Слой Первый. Книга 4 (страница 42)

Центр Города оказался площадью.

Мы вышли из узкого переулка, и пространство распахнулось, как будто кто-то раздвинул стены руками. Площадь была большой — метров сто в поперечнике, вымощенная чёрным материалом, гладким и отполированным, как обсидиан. Вокруг стояли здания, но здесь они были другими: не серые коробки, а высокие, стройные башни с заострёнными верхушками, похожие на зубы, торчащие из десны. Между башнями не было ни щелей, ни проходов — площадь была окружена стеной из архитектуры.

А в центре площади был провал.

Не Разлом, каких я уже насмотрелся — это было другое. Пространство, где воздух становился видимым, загустевал и превращался в нечто, напоминающее мутную воду. Круглый участок, метра три в диаметре, где реальность была не совсем реальностью, а чем-то промежуточным, недорисованным.

И мой интерфейс ожил. Перед моими глазами возникло слово, чёткое и яркое, как если бы кто-то написал его огненными буквами прямо в воздухе.

Основа.

— Ого, — выдохнул я.

— Что? — тут же напрягся Мар.

— Интерфейс. Показывает что-то. Впервые за всё время.

— Что показывает? Мы ничего не видим.

— Одно слово. «Основа».

Мы стояли на краю площади, и никто не двигался. Пульс из-под земли здесь был не просто ощутим — он был оглушителен. Не для ушей, для чего-то другого. Нексус внутри меня гудел, как трансформатор, и вибрация отдавалась в кончиках пальцев, в зубах, в затылке.

— Я иду туда, — сказал я.

Мар схватил меня за плечо. Пальцы сжались так, что я почувствовал хватку через куртку.

— Грис, не надо.

— Я должен, Мар.

— Нет, ты не должен. Тебе кажется, что должен, и это разные вещи.

Я посмотрел ему в глаза. Он не боялся, это точно. Мар вообще редко боялся чего-то для себя. Он боялся за меня. И я видел это так отчётливо, что на секунду мне стало стыдно.

— Если я не вернусь через десять минут, уходите, — сказал я.

К чёрту десять минут, — Мар не отпускал плечо. — Я иду с тобой.

— Нет, — я покачал головой и осторожно снял его руку. — Мар. Пожалуйста. Я чувствую… эта штука реагирует на меня. Если пойдём вместе, я не знаю, как оно отреагирует на двоих. На одного — может, и нормально.

Мар не отпускал. Секунду, две, три. Потом разжал пальцы и отступил на шаг.

— Десять минут, — процедил он. — Ни секундой больше.

Я кивнул и пошёл к провалу.

С каждым шагом воздух становился плотнее. Не физически — дышать я мог нормально, ноги двигались нормально, но было ощущение, что я иду сквозь что-то. Сквозь чужое внимание, сквозь чей-то взгляд, направленный на меня со всех сторон одновременно.

Я шагнул в провал.

Мир не изменился. Я стоял на той же площади, видел друзей у края — Мар напряжённый, как взведённая пружина, Эхо с раскрытым ртом, Шам бледный, Крис прижимающий ладони к ушам, Рокет с поднятой винтовкой, направленной в никуда. Всё было на месте.

Но внутри начался другой мир.

Первый образ ударил без предупреждения — как кувалдой по затылку.

Корабль. Огромный, тёмный, в пустоте между звёздами. Коридоры, длинные и одинаковые, освещённые холодным голубоватым светом. Десятки тысяч капсул по обеим сторонам, и в каждой — спящий человек. Лица расслаблены, глаза закрыты. Голос по интеркому, ровный и бесстрастный: «Экспедиционный корпус „Фарадей-7“, время до прибытия — триста сорок суток. Всё штатно». Рутина и тишина. Гул двигателей, настолько ровный и постоянный, что перестаёшь его замечать.

Человек сидит на койке в тесной каюте. Не в капсуле — в каюте, значит, из экипажа. Листает что-то на экране планшета, и я вижу яркие картинки: смешные лица, страницы книг с нарисованными чудовищами, герои с мечами и в плащах. Человек улыбается. У него усталые глаза, но он улыбается этим картинкам, как ребёнок.

Образ оборвался — и на его место хлынул второй.

Красный свет. Тревога. Корабль дергает, будто он во что-то врезался, и всё, что не закреплено, летит к стене. Крики в коридорах, топот ног, хлопанье аварийных переборок.

Капсулы — не все закрыты, три или четыре распахнуты, и люди внутри мечутся, пытаясь активировать крышки. Человек бежит по коридору, спотыкается, падает, поднимается. За обшивкой что-то есть — не звук, нет, звук можно описать. Это было давление, огромное и равномерное, как если бы весь корабль стиснули в ладони великана и начали медленно сжимать. Планшет выскальзывает из рук, экран трескается о пол, мигает, и последнее, что я вижу глазами этого человека, — картинка. Ковбой в шляпе, поднимающий револьвер. Яркая, дурацкая, нарисованная толстыми линиями, как в комиксе.

Третий образ был хуже.

Тишина. Бесконечная, абсолютная, какой не бывает нигде, кроме космоса. Человек в капсуле. Глаза открыты. Он не может двигаться — тело не слушается, как будто между мозгом и мышцами перерезали все провода. Не может кричать — голосовые связки мертвы. Но видит. Видит сквозь стекло капсулы коридор, и коридор пуст, но пуст неправильно. Стены дышат. Медленно, размеренно, как грудная клетка спящего. Металл обшивки перестал быть металлом — он стал чем-то органическим, пульсирующим. Корабль больше не корабль. Корабль стал чем-то другим.

Человек в капсуле спокоен, на его губах улыбка, а глаза медленно закрываются и он проваливается в вечный сон из которого уже никогда не сможет вырваться. Из его груди вырываются облачка с образами: ковбои, зверолюди, магия, интерфейс, как в его любимой книге. Его фантазии и увлечения теперь создают целые миры. И человек счастлив.

Четвёртый образ.

Время прошло. Сколько — непонятно. Годы, десятилетия, может века. Время во сне течёт не так, как снаружи. Но оно всё равно течёт.

Человек в капсуле был стар. Не просто стар — сух как ветка и выжат. Щёки ввалились так глубоко, что скулы торчали остриями, кожа стала пергаментной, полупрозрачной, и сквозь неё проступали тёмные вены, похожие на корни мёртвого дерева. Рот полуоткрыт, дыхание — редкое, мелкое, еле уловимое. Он продолжал спать, но жизнь утекала из него, как вода из треснувшего кувшина, капля за каплей, и остановить это было нельзя.

Образы больше не вырывались из его груди. Ни ковбоев, ни зверолюдей, ни мерцающих рун. Источник иссяк. Колодец, из которого черпали без остановки, пересох до самого дна, и на дне остался только сухой потрескавшийся камень.

Его капсулу оплетали чёрные щупальца — те самые, из моих кошмаров, маслянистые, влажные, пульсирующие в собственном ритме, отличном от ритма корабля. Они присосались к стеклу, к металлу каркаса, к трубкам, которые когда-то поддерживали жизнь в теле, и медленно сжимали. Не чтобы раздавить — чтобы удержать. Не отпустить. Не дать уйти. Всё вокруг капсулы казалось враждебным — стены больше не дышали спокойно, они судорожно дёргались, сокращались, как мышцы в конвульсии. Плёнка на стыках панелей потемнела и загустела. Воздух в коридоре стал мутным, тяжёлым, пахнущим сырой землёй и мертвечиной. Всё вокруг пропахло мертвыми.

Человек не мог проснуться. Он видел сны. Но сны перестали быть его. Что-то чужое, что-то, что пришло снаружи или выросло изнутри — я не мог разобрать, — вползло в его сновидения и начало их пожирать, переваривать, извращать. И фантазии, которые когда-то строили мир, теперь рождали только кошмары. Он был на последнем издыхании, и то, что держало на нём весь этот мир, трещало по швам вместе с ним.

Образы оборвались — как обрезанная плёнка, резко, без перехода и затухания.

Я стоял на площади. Не упал, не потерял сознание, даже ноги не подкосились, хотя, наверное, должны были. По щекам текло что-то тёплое, и я не сразу понял, что это слёзы. Я плакал, но не чувствовал этого — так, как иногда плачешь во сне и обнаруживаешь только утром, по мокрой подушке.

Нексус внутри пульсировал в идеальном унисоне с пульсом под землёй. Два сердцебиения, совпавших до миллисекунды.

Интерфейс мигнул, и перед глазами возникла строка текста:

«Основа обнаружена. Источник: уровень привязки — Первый Слой. Статус: активен. Внимание: контакт невозможен. Требуется уровень души ≥5».

Уровень души. У меня — первый. Пять — это… далеко. Очень далеко. Но контакт возможен, в принципе возможен, и от этого знания что-то внутри сдвинулось, как шестерёнка, нашедшая зацепление.

И ещё — на одну секунду, на одну-единственную секунду, прежде чем я вышел из провала, я почувствовал чьё-то внимание. Усталое. Бесконечно, невыносимо усталое, как взгляд человека, который не спал много лет и давно забыл, что такое отдых. Это внимание коснулось меня — и отпустило, словно у того, кому оно принадлежало, не хватило сил даже на то, чтобы посмотреть дольше.

Я вышел из провала.

Мар стоял в трёх шагах, и по его лицу я понял, что десять минут ещё не прошли, но он был готов рвануть за мной уже через пять.

— Что ты видел? — спросил он, и голос был хриплым.

Я провёл рукой по лицу, стирая слёзы, которые уже высыхали.

— Корабль, — сказал я. — Людей в капсулах. Кого-то, кто строит всё это во сне.

Тишина. Площадь молчала. Башни вокруг смотрели на нас пустыми окнами, и пульс под землёй продолжал отстукивать своё — медленно, мерно, как метроном.

— Ты видел Творца? — спросил Шам, и в его голосе я услышал страх. Настоящий, честный страх, замешанный на благоговении.

— Я не знаю, что я видел, — ответил я. — Но это место… оно неправильное. Всё тут неправильное.

Эхо открыл рот, чтобы спросить что-то ещё, но я покачал головой.