Полина Змееяд – Барыня-старьевщица. Усадьба с памятью (страница 2)

Кажется, компаньонка не лгала – я в самом деле утонула. Вернее, Александра Константиновна утонула. А я? Что случилось со мной? Давление все-таки доконало и я умерла прямо в кабинете музея?

Эта мысль должна была опечалить, но я почему-то рассмеялась. Всегда жалела, что в египетском зале нет ни одной мумии. Теперь есть, хоть и не в египетском зале. Я за последнее время покрылась морщинами не по годам, да и кожа пожелтела. Заверни в бинты, положи в саркофаг – никто и не заподозрит, что новодел.

Я посмотрела в сторону зеркала на комоде: все же любопытно узнать, как я теперь выгляжу. Но вставать еще раз не решилась: вдруг грохнусь посреди комнаты, разобью голову и помру второй раз, едва ожив?

Что ж, раз подняться не могу, значит буду делать то, что в моих силах: ждать еду и читать письмо.

Стоило вспомнить о нем, в груди что-то содрогнулось. Страх казался чужим, но ощущала я его во всех подробностях: он липким холодом жабьих лап сдавливал грудь.

Да что там, в этом письме, в конце концов?!

Глава 2

Ножа для писем под рукой не оказалось, пришлось поддевать бумагу пальцем, чтобы открыть конверт. Прежде чем прочесть довольно лаконичное письмо, я на миг залюбовалась почерком: четкий, аккуратный и без излишеств, но изящества ему придавала разница в толщине линий: те, что шли вниз, были толще, те что вверх – тоньше, и их сочетание создавало эффект кружева или скорее паутины на листе. Чтобы так писать, рука должна быть очень точна.

“Дорогая моя во всех отношениях супруга, Александра Константиновна”, – прочла я первую строчку и подавилась воздухом.

Это он так намекает, что содержание его жены могло быть и подешевле?

Уже начиная понимать, почему при виде письма все в груди скрутилось в тугой узел, я продолжила читать.

“Два года разлуки с вами тянулись для сердца и ума моего мучительно, ибо сердце скорбело о душевном здоровье вашем, состояние которого, как сообщают мне, неуклонно ухудшается, ум же возвращался ко дню свадьбы нашей в непрестанных думах о том, нельзя ли было обоих нас избавить от этого страдания. Увы, по причине благородного порыва моего мы с вами по-прежнему связаны, и встретимся скорее, чем мне – и вам, я уверен – хотелось бы.

Я прибуду в имение покойного вашего батюшки к середине лета, быть может, недели через две после того, как вы прочтете мое последнее письмо из Антиквы. Не питаю иллюзий на счет скорости местной и нашей почты, а потому мне остается лишь уповать, что сколько бы ни было у вас времени до моего скорого возвращения, вам хватит ума и воли собраться с силами, чтобы встретить меня и моих гостей как полагается, и не посрамить честь нашей (знаю, вас ранит об том напоминание, но все же нашей) древней графской фамилии. Не будучи уверен, что вам по силам эта задача, вынужден напомнить вам, дорогая супруга, что в случае ухудшения здоровья вашего – мнимого или действительного – у меня не останется другого пути, кроме как предпринять тягостный для нас обоих последний шаг: препоручить вас заботам специалистов в закрытом благородном заведении.

Со всеми благими пожеланиями, буде они вам полезны, супруг ваш, Игорь Павлович”.

Прочтя письмо, я тут же вернулась к первой строчке и перечитала заново. Поначалу думала, что мне показалось, но на второй раз убедилась: если это письмо выжать в графин, то целую роту отравить можно. Еще и угрожал в конце: “если не образумишься, сдам в дурдом” – буквально гласило последнее предложение.

Сковородкой тебя по роже встретить надо – только этого ты и достоин!

Найти перо и бумагу, и написать этому до безумия любящему супругу все, что я о нем… Хотя нет. Он же сказал, что письмо придет незадолго до его приезда, поэтому ладно, так и быть: дождусь. Денно и нощно буду бдеть со сковородкой и ласковым словом, чтобы не пропустить явление этого змия народу.

Угораздило же попасть! Бывший муж ультиматум поставил: или ты моя жена и хозяйка в доме, или иди и занимайся “своими этими глупостями”, но без семьи. А “глупостями”, между прочим, были годы учебы, реставраторской практики, уважение коллег, перспективы и главное – не просто работа, а любимая работа. Ее я и выбрала. Потом жалела, конечно, но не настолько сильно, чтобы искать новые серьезные отношения.

И тут пожалуйста, еще один такой же кадр: либо веди себя тихо и сиди тише воды - ниже травы, либо сдам в психушку. Что же мне так с мужиками-то не везет?

Я подавила желание порвать письмо и сунула его под подушку. Когда сил не останется, буду перечитывать, напитываться первобытным гневом и еще сильнее вцепляться зубами в дело – неважно, какое.

Как раз к тому моменту, когда я убрала с глаз долой конверт и почувствовала, что голодна, дверь в комнату снова открылась. Сначала я увидела большой поднос, нагруженный множеством тарелок, а уже потом – низкорослую девчушку лет тринадцати, которая, пыхтя, тащила его.

Кое как доперев свою ношу до кровати, девучшка водрузила ее на стул, едва не уронив. Я дернулась ей помочь, но голова снова противно закружилась. Да что ж такое-то? Может я не только тонула, но меня перед этим еще и по затылку кто-то приложил?

– Пожалуйте, барыня, – девчонка поклонилась и прежде, чем я успела ее хорошенько разглядеть, выскочила за дверь.

Я оглядела поднос. Плашка с творогом, отдельно маленькая – с вареньем. Чашка с кофе – судя по запаху, довольно приличным – и несколько неровных кусочков сахара рядом со специальными щипчиками для него. Стопка блинов, политая медом, и – будто одним этим нельзя питаться сутки – тарелка с овсяной кашей.

Ладно бы все это на стол для гостей ставили, но не многовато ли для одной барыни?

Я отбросила одеяло и осмотрела собственное тело. По большей части его скрывала белая кружевная сорочка до щиколоток, но и сквозь нее прекрасно видно, что фигура у Сашеньки, то есть теперь уже, видимо, у меня, очень даже миниатюрная. Такая, будто ее тут вообще голодом морят. Даже синие венки на белых руках видно, и ступни такие маленькие, что кажется, на них вовсе невозможно стоять.

Нет, я тоже никогда не считала себя толстой, но и к разновидности тонкокостных эльфиек не относилась. Нормальной была, здоровой. Новая же худоба выглядела хоть и красиво, но сомнительно. Или даже подозрительно.

Может, оно и к лучшему, что меня решили нормально накормить?

Живот заурчал, напоминая, что одними размышлениями сыт не будешь, и я переставила поднос прямо себе на колени, перед этим снова прикрыв их одеялом.

Проигнорировала сахар, воздала должное отличному кофе, толстым блинам, которые больше напоминали панкейки и оказались таким мягким, что таяли во рту, вишневому варенью и меду. Но с творогом отношения не сложились: ничего не подозревая, я зачерпнула целую ложку и отправила в рот, но он тут же чуть не полез из горла обратно.

Да уж, это тебе не магазинное зерно, в котором на упаковке заявлено два процента жирности, а на деле хорошо, если полтора есть. Настоящий, домашний творог, густой, мягкий и жирный. Слишком жирный и на мой, и – по всей видимости – на Сашенькин вкус.

Немного повременив, я попытала удачу снова, на этот раз проглотить еще одну ложку творога удалось с меньшим трудом. Ничего, может когда-нибудь привыкну: надо же как-то откормить это тощее недоразумение.

Не съев и трети того, что мне подали, поняла, что еде один кусочек – и лопну. Отставила поднос обратно на стул и снова осмотрелась. Комната не изменилась: все та же потрепанная мебель и клок обоев, томно свисающий вдоль стены.

Итак, что мы имеем: тело молодой барыни, которая не то утопилась, не то ей помогли утопиться; язвительный муж, который вернется неизвестно когда, но скорее всего совсем скоро; истерзанная мебель – дело рук, вероятно, самой Александры. Если верить словам мужа и учесть, с каким спокойствием компаньонка отвечала даже на самые идиотские вопросы, обладательница моего тела действительно была не в себе. Или старательно притворялась. Хотя сомневаюсь, что притворство довело ее до идеи броситься в воду. Значит, все-таки болела.

Я прислушалась к себе, но ничего, кроме легкого шума в ушах не ощущала. Однако стало страшновато: что если сумасшествие Сашеньки унаследовала я? Хоть муж – пропади он пропадом – писал, что болезнь моя “душевная”, но я-то понимаю, что если Анастасия действительно болела, то связано это с ее мозгом. То есть, теперь уже с моим.

Пока что внезапного желания крушить все вокруг или странных галлюцинаций я не замечала, и решила раньше времени не волноваться. Но от злости избавиться не удалось: девочка действительно страдала, вышла замуж не по любви, и ее муж вовсе не потрудился скрыть, что для него этот брак тоже нежеланный. Может, на почве нервов, а может из-за наследственности она повредилась рассудком, но вместо помощи получает от “дорогого супруга” только упреки и требования. Неудивительно, что она так боялась его писем: сдается мне, в каждом было что-нибудь такое, от чего хотелось то ли удавить мужа, то ли удавиться самой.

Картина постепенно вырисовывалась понятная, вот только оставалось на ней белое пятно: письмо, которое Анастасия прочла, затем сожгла. То самое, которое могло спровоцировать ее гибель и, как ни странно это признавать, позволить мне, окочурившись в родном музее, занять ее место.