Полина Стерх – Последняя редакция (страница 3)

– Запрос: Поиск изображения. Объект: Брелок, медведь, поврежденный, текстиль. Система шуршала данными. Тысячи терабайт личных архивов, изъятых у клиентов при зачистке квартир. «Редакция» часто проводила «физическую редакцию» – если человек хотел забыть о романе, из его дома исчезали не только мысли, но и подарки, письма, случайные чеки. Все это свозилось на склады.

Через две минуты экран мигнул. – Найдено совпадение. Объект изъят 14 января текущего года по протоколу №882-Б. – Клиент? – Вера затаила дыхание. – Доступ заблокирован. Уровень допуска: «Омега».

Вера почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Уровень «Омега» – это Громов. Генеральный директор. И это означало, что ключи в её ящике не были случайностью. Либо это была проверка, либо Громов сам их туда положил. Но зачем главе корпорации подкидывать своему лучшему сотруднику мусор из архива?

В 10:00 начался рабочий день. Её вторым клиентом была молодая женщина, Инна, дочь крупного ритейлера. Она хотела забыть своего мужа, который погиб в автокатастрофе полгода назад. – Я не могу больше, – плакала она в кабинете Веры. – Я вижу его в каждом отражении. Я слышу, как он открывает дверь ключом… этот звук, Вера. Пожалуйста, сделайте так, чтобы его никогда не было.

Вера смотрела на Инну и чувствовала странную, пугающую пустоту внутри себя. Раньше она бы сопереживала – профессионально, дозированно. Сейчас она чувствовала только холодный расчет. – Вы понимаете, что вместе с болью уйдет и радость? – спросила она по протоколу. – Вы забудете ваш медовый месяц, ваши первые свидания. Вы забудете цвет его глаз. – Пусть, – Инна решительно вытерла слезы. – Лучше ничего, чем это.

Вера начала процедуру. Работа с «пустотой» была самой сложной частью процесса. Недостаточно просто вырезать сегмент памяти. На его месте образуется «когнитивная каверна» – дыра, которую мозг стремится заполнить чем угодно, часто – галлюцинациями. Поэтому «чистильщики» использовали заполнители. Стандартные пакеты «счастливого прошлого»: вымышленные поездки, прочитанные книги, которых не было, ложные воспоминания о хобби.

Вера загрузила в Инну пакет «Путешествие в Исландию». Десятки часов ложных визуальных и тактильных ощущений: холодный ветер, запах серы, вкус ледниковой воды. Когда сеанс закончился, Инна выглядела умиротворенной. Она даже не спросила, почему её обручальное кольцо больше не на пальце. Она просто забыла, что оно там должно быть.

– Работа завершена, – произнесла Вера, отключая нейрошлем. Но в этот раз мигрень не просто уколола её. Она взорвалась внутри головы.

Вера пошатнулась, опершись о стол. Перед глазами поплыли круги. И сквозь эти круги она снова увидела то самое женское лицо. Но теперь оно было ближе. Женщина шептала что-то. Вера не слышала слов, но она чувствовала отчаяние, исходящее от этого образа. И тут она поняла. Это лицо… это была не женщина из памяти Горевича. Это было её собственное лицо. Но другое. Без этой безупречной кожи, без холодного взгляда. Лицо изможденной, испуганной женщины в дешевой куртке.

– Вера Николаевна? – голос Глеба по селектору вырвал её из транса. – Громов просит вас зайти. Сейчас.

Вера выпрямилась, поправила пиджак. Её руки дрожали, и она спрятала их в карманы. – Иду.

Кабинет Громова находился на самом верхнем этаже, выше «Satori», выше облаков. Это было пространство из темного дерева и живых растений – редкая роскошь в мире синтетики. Сам Громов, человек неопределенного возраста с абсолютно седыми волосами и глазами цвета арктического льда, стоял у окна.

– Вера, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты сегодня работала с Горевичем. Как прошла индукция? – Успешно, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Объект стабилен. Когнитивный диссонанс купирован. – Хорошо. А как твоя собственная стабильность?

Громов медленно повернулся. В его руках был планшет с графиками. – Я смотрел твои логи, Вера. Во время сеанса с Горевичем система зафиксировала аномальную активность в твоем гиппокампе. Всплеск, который не соответствует протоколу. Ты что-то увидела?

Вера замерла. Соврать Громову было почти невозможно – он видел людей насквозь еще до того, как они подключались к аппаратуре. – Небольшая интерференция, – сказала она. – Вероятно, из-за плотности графика. Мне нужен отдых. – Отдых? – Громов усмехнулся. – Или тебе нужны ответы?

Он подошел к столу и нажал кнопку. Прозрачная панель в стене стала матовой, и на ней появилось изображение. Это была фотография той самой квартиры в Химках, о которой Вера еще не знала, но ключи от которой уже жгли ей кожу через ткань жакета. Облезлые обои, старая мебель, горы хлама.

– Мы делаем великое дело, Вера, – мягко сказал Громов. – Мы освобождаем людей от груза прошлого. Но иногда груз оказывается слишком велик даже для нашей системы. Мы называем это «осадком». Это то, что остается на фильтрах. Как накипь в чайнике.

Он замолчал, внимательно глядя на неё. – Скажи мне, Вера, ты когда-нибудь задумывалась, почему у тебя нет воспоминаний о детстве раньше десяти лет? Ты веришь в официальную версию о «травматической амнезии после аварии»?

Сердце Веры пропустило удар. – Я… я никогда не сомневалась в этом. Это медицинский факт. – В нашем мире «медицинский факт» – это то, что мы записали в твою карту, – Громов сделал шаг к ней. – Ты – мой лучший сотрудник не потому, что ты умна. А потому, что ты – самый чистый сосуд, который я когда-либо создавал. Но, кажется, сосуд начал давать трещину.

Он протянул руку и коснулся её щеки. – Если найдешь то, что открывают эти ключи, не говори мне об этом. Просто реши для себя, хочешь ли ты вернуться к «идеальному утру» или ты готова узнать, как звучит эхо в пустом стакане.

Вера вышла из его кабинета в состоянии грогги. Она не помнила, как спустилась на лифте, как прошла мимо охраны. Она очнулась уже на улице, под мелким, колючим дождем, который смывал лоск с тротуаров.

В её голове пульсировала одна мысль: Громов знает. Он всё знает. Он позволил ей найти эти ключи. Это не ошибка – это эксперимент. Или милосердие.

Она достала телефон и ввела адрес, который внезапно всплыл в её сознании, словно его там разблокировали удаленным доступом. Химки, ул. Маяковского, дом 14, кв. 42.

Вера знала, что по правилам безопасности она должна сейчас пойти в медпункт, принять деактиватор и доложить о несанкционированном доступе к личным файлам. Но вместо этого она подняла руку, ловя такси.

– Химки, – бросила она водителю, садясь на заднее сиденье. – Далековато, – буркнул тот. – Пробки. – Мне всё равно, – отрезала Вера. – Просто везите.

Она прижалась лбом к стеклу. Мигрень внезапно исчезла, оставив после себя странную, звенящую ясность. Она чувствовала, как внутри неё рушится огромная плотина, которую она строила всю жизнь. И за этой плотиной не было воды. Там была только пустота, холодная и жадная, готовая поглотить всё, что Вера считала собой.

В кармане брелок-мишка словно стал теплым. Вера закрыла глаза и впервые за много лет попыталась не забыть, а вспомнить. Сквозь шум дождя и гул мотора ей послышался далекий, едва различимый голос. «Верочка, не бойся. Это просто сон. Скоро мы всё исправим…»

Она не знала, чей это был голос. Но она знала, что он принадлежит миру, где не было «Редакции», где ошибки были окончательными, а боль – настоящей. И в этот момент она поняла, что больше всего на свете она хочет вернуться именно туда.

Такси нырнуло в тоннель, и свет ламп ритмично замигал на лице Веры, превращая её в серию черно-белых кадров. Фильм её жизни, который кто-то так старательно редактировал, наконец-то начал показывать кадры, вырезанные цензурой.

Глава 3. Трещина

Такси пересекло невидимую границу между «дизайнерской» Москвой и той, другой реальностью, которую в «Редакции» называли «белым шумом карты». Чем дальше они уезжали от сверкающих игл Сити, тем плотнее становился мир. Пропала стерильная пустота широких проспектов, на смену ей пришли загроможденные рекламными щитами развязки, хаотичные нагромождения торговых центров и серые, съеденные временем фасады панельных многоэтажек.

Водитель, молчаливый мужчина с лицом, похожим на смятую географическую карту, то и дело поглядывал на Веру в зеркало заднего вида. В его взгляде читалось недоумение: женщина в пальто стоимостью в его годовой заработок, с осанкой королевы в изгнании, направлялась в одну из самых невзрачных точек на окраине Химок.

– Приехали, – буркнул он, останавливаясь у дома №14 по улице Маяковского.

Вера вышла из машины. Дождь здесь казался другим – не деликатным московским орошением, а тяжелой, грязной водой, которая мгновенно пропитывала ткань и оставляла на языке привкус железа. Дом представлял собой типовую «брежневку», облезлую и сутулую, словно уставшую стоять под этим небом. Во дворе на покосившейся качели сидел кто-то в капюшоне, медленно раскачиваясь и издавая ритмичный, раздражающий скрип.

Вера достала ключи. Металлический звук, с которым они ударились друг о друга, показался ей неестественно громким в этой тишине. Она подошла к подъезду. Допотопный домофон отозвался противным писком. Дверь открылась с тяжелым вздохом, выплеснув на Веру запах застоялого воздуха, жареного лука и старой пыли.

Лифт не работал. Вера начала подниматься по лестнице, и каждый шаг давался ей с трудом, словно гравитация в этом месте была выше нормы. На четвертом этаже она остановилась перед дверью с номером «42». Цифры были криво прибиты, а дерматиновая обивка местами лопнула, обнажая пожелтевший поролон.