Полина Щербак – Пожираюший (страница 1)

Полина Щербак

Пожирающий

Корректор Регина Данкова

Литературный редактор Регина Данкова

Художественный редактор Влада Мяконькина

Ведущий редактор Ася Кравченко

Главный редактор Ирина Балахонова

В соответствии с Федеральным законом № 436 от 29 декабря 2010 года маркируется знаком 12+

Любое использование текста и иллюстраций допускается только с письменного согласия Издательского дома «Самокат».

© Щербак Полина, текст, 2025

© Тетюшев Андрей, обложка, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2025

Глава 1

Приглушённый свист, тихий гул, костяной стук музыки ветра. Покинутые здания для воздуха – флейта Пана. Мелодия города тает на жаре, теряет звуки и в конце сползает, измождённая, на пыльную дорогу еле живой нотой до. Белые камни, оловянная почва. Остальные оттенки украло у города солнце. Пыль и щебень под ногами, крыши шепчут травой – «А-а-айда».

Я отвечаю крышам:

– Я – Айда, я иду.

Я иду неделю или тысячу лет, я не могу остановиться. Встану – и усну вместе с этим застывшим городом.

Дома-руины – зубы старика-дракона. Иди, Айда, иди. На городской площади – чёрная рука иссохшего дерева, под ним – фонтан. Притихший, оставленный, мраморный, спящий.

А-а-айда-а-а…

Туча. Длинная, глухая, жадная туча. Туча отбирает у земли солнце, а у меня – силы дышать, силы двигаться. Оседает темнота, сочится страх. Он оплетает вязкими нитями мои ноги. Я понимаю – она там. За моей спиной. Низкий рык ползёт по пыльной дороге, и мне хочется закричать, но выходит только болотное бульканье. Папа, пожалуйста. Не оставляй меня сейчас.

Я оборачиваюсь, ноги – камень. Чёрная-чёрная волчица, розовая-розовая пасть. Капает слюна, кусок кожи свисает шматком с правой лапы.

Папа, говори, не молчи. Папа…

Волчица скалится, волчица готовится к прыжку. Небо – кусок мокрого бетона.

Я закрываю глаза, но вдруг слышу чудовищный гул, вой ужаса, и я открываю глаза и бросаюсь к волчице, а она проваливается под землю, перебирает лапами и скулит, но я держу, я держу тебя, толкай, я тебя держу!

– Спаси. Она нужна тебе.

Его голос. Он опускается с высоты и рассыпается на тысячи песчинок, заполняет щели в брусчатке и огромный провал посреди площади, наполняет мои лёгкие. Он здесь, Айда, всё хорошо, ты не одна. Я лечу в глубокую тёплую пропасть, лечу, чтобы проснуться. Чёрная земля не съест чёрную волчицу, я всё сделаю, сделаю правильно. Всё будет хорошо, Айда, всё будет хорошо. Папа всегда рядом.

Жмурюсь от солнечного света и с усилием толкаю решётку. До того, как всё началось, здесь висели замок и табличка «Опасно! Вход в катакомбы запрещён!». Потом иду мимо бывшего супермаркета к служебному выходу из больницы. Можно не бояться – Пожирающий ушёл из этой части города быстро, до того, как мы впервые выбрались из убежища. Дядя Дор говорит, что он больше сюда не придёт.

– Наелся, – говорит дядя Дор. Правым глазом он смотрит на меня и улыбается, а левым косит в противоположную сторону.

Дядя Дор – странный. Он говорит: «Пожирающий с нами играет», или «Пожирающему там нравится», или «Пожирающий устал». Как будто это животное, а не огонь. Или даже человек. Бред, конечно. Но! Он единственный чувствует, где появится огонь. То есть по очагам много кто может определить. Очаги остаются после того, как уходит Пожирающий. Обычно на камнях или бетоне – они подсвечивают белым или розоватым. И могут вспыхнуть в любой момент через день, неделю. Даже через месяц. Но дядя Дор смотрит не по очагам, он знает, куда пойдёт огонь. Говорит, например, завтра не ходите в центр, будет гореть вышка. А вышка уже месяц как погасла, и огонь от неё ушёл на несколько домов. Выходим – горит. Пожирающий повернул обратно. Вот как он это делает? Откуда знает, когда огонь вернётся?

Он и маме сказал:

– Не нравится мне мост, Ирма. Гореть скоро будет. Не ходите там.

Но они всё равно пошли, хотя мама и говорила с Тэном. Говорила про мост, но он не поверил. Тэн не верит в глупости.

Отсюда мне видно чёрный дым от моста. От дыма небо – как через грязное окно автобуса.

По привычке надела смоченную водой маску из марли. Тэн заставляет их носить. Говорит – может быть дым. Тэн у нас в убежище за главного. Потому что работал пожарным, пока всё не началось. Сейчас за него Кодо, но все знают, что это ненадолго. Что Тэн и все, кто пошёл с ним, вернутся. И мама тоже.

Поднимаюсь по лестнице, на пятый этаж. Под ногами хрустят осколки стекла. Приходится идти медленно и осторожно. Правая нога почти зажила, но одно резкое движение – и всё по новой. Ожоги от Пожирающего долго заживают. Пузыри-то лопаются быстро, а вот корка сходит медленно и кровоточит. Потом под ней появляется розовая, как куриное филе, кожа.

Да, глупо тогда получилось. Видно же было, что камень начал краснеть и нагреваться. Но я тогда ещё не умела их отличать, очаги. Я тогда в первый раз пошла на «вылазку». Сначала ходили только взрослые, а потом нас тоже стали брать. Не мелких, конечно. Тэн сказал – «от тринадцати». А вот в катакомбы нельзя после того, как обвалился ход в западную часть города.

Так что, если кто-то узнает, что я дошла по катакомбам аж до больницы, мне здорово прилетит. Но я всё равно хожу каждый день. Потому что, когда я здесь, я чувствую, что мама жива. Что они просто не смогли вернуться по мосту и остались в той части города, в том убежище. Там тоже большое убежище и людей почти как у нас. Ну, может, чуть меньше, человек триста. Мама, и Тэн, и все, кто пошёл в тот день, они точно там.

А я пока буду приходить сюда, на наше с мамой место. Вспоминать хорошее и как бы… ну… Вроде как давать ей силы. Чтобы вернуться. Бред, конечно. Но я всё равно верю. Да, пропадают люди. Те, кто идёт искать выход из города, или те, кто тушит. Но Тэн – опытный, и прошла-то всего неделя. Вот у моей подруги Ланы отец вернулся вообще через десять дней. Он отстал на вылазке, а потом Пожирающий перегородил путь, но её отец искал проход всё это время. И вернулся.

Так, теперь три проёма направо. Сейчас будет операционная. Над обугленным столом – чёрная от копоти лампа. Дальше мимо палат детского отделения. Обломки железных кроватей похожи на гору рыбьих костей.

Вот наконец и оно, наше с мамой место. Мамина ординаторская. В нижней части больницы горело сильнее, а здесь – так. Даже диван остался. Когда я была маленькой, я спала тут на маминых дежурствах.

Но моим любимым местом всегда был подоконник. Мне нравилось смотреть на больничный сквер и считать собак. Если насчитывала больше пяти, мама давала шоколадку или конфету. Пациенты маму любили, так что у неё постоянно было вкусненькое.

Потом я, конечно, перестала ходить с мамой, лет с десяти. Сама оставалась дома или ночевала у Ланы на втором этаже. Мама у неё почему-то всегда жалела меня. Из-за того, что папа с нами не живёт. Как будто так прям он нужен. Будь у нас папа, мы бы, может, и не проснулись, когда пришёл Пожирающий. Мама бы не работала в две смены, спали бы себе спокойно. Но тогда мама как раз вернулась с дежурства. И разбудили Лану и её родителей, и все успели в убежище. В отличие от большинства.

Я сажусь на подоконник и смотрю на чёрный мёртвый город. Знаете, я как-то думала – по чему я скучаю больше всего? Ну, оттуда. Из старой жизни. Вот, например, по еде. По фруктам, свежей выпечке. У нас, правда, тоже есть галеты и консервированные персики. Но это вообще не то. И ещё по запахам. По настоящим запахам, не таким, как сейчас в убежище или катакомбах – земли, гари, влаги, пота. Нет, я скучаю по «живым» запахам. Вот, например, по запаху яблок или кофе. Просто обожаю запах кофе. Или по запаху бургеров на фудкорте.

Но больше всего я скучаю по зелёному цвету. Город – чёрный, убежище – серое, катакомбы – коричневые. Жизнь в трёх цветах. Хотя нет, есть ещё красный. Цвет крови. Цвет Пожирающего.

После той ночи он навсегда со мной. Мама трясла меня, кричала: «Нола! Нола! Нола!» – а я никак не могла проснуться и понять, что происходит. И тут я увидела его. В окне. Кровавый цвет, застилающий небо. Я застыла от ужаса, а мама всё кричала: «Нола! Вставай!» – но я не могла оторвать взгляд от кровавого неба. И тогда мама ударила меня по щеке. И я наконец очнулась.

Я кинулась к шкафу, но мама закричала: «Бросай всё! Бежим!» – и мы рванули из квартиры, я только успела схватить свой рюкзак со стула. Мы с секцией по альпинизму собирались в дневной поход на следующий день.

В коридоре уже кричали люди, и я побежала к лифту, но мама схватила меня за руку и потащила мимо, к лестнице. Кто-то долбил из лифта и звал: «Помогите!»

– Кричи! – приказала мама. – Буди людей!

И я стала орать во весь голос. Мы с мамой неслись по лестнице и кричали: «Пожар!» А на третьем я поняла – Лана!

– Лана! – крикнула я маме, но мама замотала головой:

– Бежим!

Я дёрнулась в сторону и всё равно побежала к их двери. Подъезд уже начал заполняться дымом.

Я молотила как ненормальная в дверь, пока не открыла перепуганная мама Ланы, и я заорала:

– Огонь! Бежим!

Она кивнула и бросилась в квартиру, а моя мама со всей силы дёрнула меня к выходу, так, что потом две недели сходил синяк от её пальцев.

На улице было не пойми что – испуганные люди, машины, дым. И красное зарево Пожирающего до небес в той стороне, где были лаборатории. Мы бежали к убежищу, и по дороге нас чуть не сбила машина, которая мчалась к выезду из города.