Полина Саймонс – Медный всадник (страница 4)
– Это ненадолго, сынок, – уговаривал отец. – Так, на всякий случай. В лагере тебе будет спокойнее. Поживешь там месяц, пока не станет ясно, как развернутся события. Потом вернешься. И если начнется эвакуация, мы заберем тебя и сестер.
Именно это Татьяна и жаждала услышать.
– Гоша, – тихо позвал дед. – Гоша!
– Да, папочка, – почтительно откликнулся отец.
Никто, даже Татьяна, не любил деда больше, чем он.
– Гоша, ты не можешь избавить мальчика от призыва.
– Конечно могу. Ему всего семнадцать.
– В том-то все и дело. Его непременно заберут.
Тень бессильного страха легла на лицо отца и тут же исчезла.
– Не заберут, – прохрипел он. – Понятия не имею, о чем ты толкуешь.
У него язык не поворачивался высказать все, что лежало на сердце:
Дед молча откинулся на спинку дивана.
Татьяна, с тревогой глядя на отца, попыталась что-то сказать, но мать перебила ее:
– Пашенька, возьми свитер, дорогой.
– Какой свитер, мама? Сейчас лето.
– Две недели назад еще были заморозки.
– А теперь стоит жара. Не возьму!
– Слушайся мать, Павел, – строго вмешался отец. – В Толмачеве ночи холодные. Возьми свитер.
Паша раздраженно вздохнул, но все же бросил свитер в чемодан. Отец закрыл его и защелкнул.
– Послушайте, что я скажу. Мой план таков…
– Какой план? – отмахнулась Татьяна. – Хорошо бы поесть немного, потому что…
– Знаю, – отрезал отец, – а теперь помолчи! Это и тебя касается.
Он начал говорить, но Татьяна уже плюхнулась на постель. Если они не эвакуируются
Паша каждое лето отправлялся в лагерь для мальчиков в Толмачево, Лугу или Гатчину. Он предпочитал Лугу, потому что там были лучшие места для купания. Татьяна тоже любила, когда брат ездил в Лугу, поскольку лагерь располагался недалеко от их дачи и она могла часто навещать Пашу. Если идти лесом, то это всего пять километров. А Толмачево находилось километрах в двадцати от Луги, и вожатые там были строгие и требовали, чтобы ребята поднимались с восходом солнца. Паша утверждал, что это немного похоже на армию. Что ж, теперь это будет немного похоже на фронт.
В этот момент Даша сильно ущипнула ее за ногу. Татьяна нарочно вскрикнула в надежде, что сестре попадет. Но всем было все равно. Никто даже не заметил, не взглянул на нее. Все взгляды были устремлены на Пашу, неуклюжего и голенастого, в мешковатых коричневых брюках и выцветшей рубашке. Почти взрослый. Самый любимый.
Любимый ребенок. Любимый внук. Любимый брат.
Единственный сын.
Татьяна поднялась, встала рядом с Пашей и, обняв его за плечи, посоветовала:
– Выше нос! Хорошо тебе, едешь в лагерь, не то что я.
Он немного отстранился, но не потому, что ему было неприятно. Просто совсем не считал, что ему повезло. Татьяна знала, что брат больше всего на свете хочет попасть в армию. И ему не до дурацкого лагеря!
– Паша, – жизнерадостно объявила она, – поиграем в войну, а? Сначала ты должен меня победить. А потом можешь идти добровольцем бить фашистов.
– Заткнись, Таня, – буркнул Паша.
– Заткнись, Таня, – эхом отозвался отец.
– Папа, можно мне тоже поехать в лагерь? – не унималась она.
– Паша, ты готов? Идем, – не отвечая, бросил отец.
– Хочешь анекдот, дорогой братец? – не желая сдаваться, продолжала Татьяна, ничуть не обескураженная грубостью брата.
– Нужны мне твои глупые анекдоты!
– А этот тебе понравится.
– Что-то не верится.
– Татьяна! Сейчас не время для такой ерунды! – вмешался отец.
– Гоша, пусть девочка расскажет, – вступился дед.
– Солдата ведут на казнь, – начала Татьяна, благодарно кивнув деду. – «До чего же гнусная погода», – говорит он конвойным. «Кто бы жаловался… – говорят они. – Это нам еще обратно под дождем идти!»
Никто не шевельнулся. И даже не улыбнулся. Только Паша поднял брови, ущипнул сестру и шепнул:
– Отлично, Таня!
Она вздохнула. Сегодня не ее день, это точно.
– Татьяна, никаких долгих прощаний. Увидишь брата через месяц. Спустись и придержи для нас входную дверь. У мамы снова спина разболелась, – наставлял отец, когда они собрались снести вниз Пашины вещи и авоську с едой.
– Сейчас, папа.
Квартира напоминала вагон: длинный коридор, по одну сторону которого тянулось девять дверей. Кухонь было две: одна – в передней части, одна – в задней. Из них можно было попасть в ванные и туалеты. В девяти комнатах жили двадцать пять человек. Пять лет назад жильцов было тридцать пять, но некоторые либо умерли, либо переехали, либо…
Семья Татьяны жила в задней половине, что считалось более удобным. Кухня была ближе и больше. Отсюда по узкой лестнице можно было попасть во двор и на крышу. Особенно часто этим выходом пользовалась Татьяна, чтобы выбраться из дома, не столкнувшись с психом Славиным.
Кухонная плита тоже была больше, а ванная – просторнее. Всеми этими благами пользовались еще три семьи, кроме Метановых: Петровы, Сарковы и спятивший Славин, который, правда, никогда не мылся и не готовил.
К тому же его сейчас не было в коридоре. Вот и хорошо.
Татьяна прошла мимо коммунального телефона. Сейчас по нему говорил Петр Петров. Хорошо еще, что телефон у них обычно работал. В квартире Марины, ее двоюродной сестры, телефон, похоже, замолчал навсегда: обрыв кабеля на линии, так что приходилось писать или идти в гости каждый раз, когда Татьяна хотела пообщаться с сестрой, что бывало не часто, поскольку Марина жила на другом краю города, на том берегу Невы.
Подойдя ближе, Татьяна заметила, что Петр очень взволнован. Он, очевидно, ждал, когда его соединят, и, поскольку шнур был слишком короткий, от нетерпения приплясывал на месте.
Петру ответили как раз в тот момент, когда Татьяна отошла на несколько шагов, и она вздрогнула от пронзительного крика:
– Люба! Это ты? Ничего не слышно! Линия все время занята! Люба, возвращайся в Ленинград! Слышишь? Война началась! Бери, что можешь, все остальное бросай и садись на первый же поезд! Нет, не через час, не завтра, немедленно, поняла? Сейчас! – (Короткая пауза.) – Забудь про вещи, говорю тебе! Ты слушаешь или дурака валяешь?!
Татьяна обернулась и уставилась на напряженную спину Петра.
– Татьяна! – рявкнул отец, злобно сверля ее глазами, в которых ясно читалось:
Но Татьяна медлила, стараясь узнать побольше из разговора соседа.
– Татьяна! – надрывался отец, уже не сдерживаясь. – Помоги же!
Татьяне пришлось отойти. Интересно, почему Петр так расстроен? И почему братец сам не способен открыть входную дверь?
Володя Игленко, ровесник Паши, вместе с ним собиравшийся в Толмачево, тоже спускался по лестнице с чемоданом в руках. В семье, кроме него, было еще трое мальчишек, так что приходилось все делать самому.
– Паша, давай я покажу, на случай если не знаешь, – прошипела Татьяна. – Смотри: кладешь ладонь на ручку и тянешь. Дверь открывается. Ты выходишь. Дверь захлопывается. Ну как, усвоил?
– Открой дверь, Таня, и не морочь мне голову, – проворчал Паша. – Неужели не видишь, у меня в руках чемодан!
Выйдя на улицу, они немного постояли молча.
– Таня, – велел отец, – возьми сто пятьдесят рублей, которые я тебе дал, и купи продукты. Только не лови ворон, а поторопись. Иди сейчас же. Слышишь?