Полина Саймонс – Медный всадник (страница 3)
Голос смолк. В комнате повисла тяжелая, напряженная тишина.
– О господи! – произнес наконец папа, не отрывая взгляда от Паши.
– Нужно немедленно взять деньги со сберкнижки, – встрепенулась мама.
– Неужели опять эвакуация? – простонала бабушка Анна. – Только не это. Еще одну я не переживу. Лучше уж останусь тут.
– И работы я себе там не найду, – добавил дед. – Мне почти шестьдесят четыре. Умирать пора.
– Но ведь Ленинградский гарнизон не пойдет на фронт, верно? Фронт сам сюда подберется! – оживилась Даша.
– Война! – воскликнул Паша. – Слышишь, Таня, война. Я иду в армию. Сражаться за Родину.
Прежде чем Татьяна успела воскликнуть: «Вот это да!» – отец вскочил с дивана и бросился к сыну:
– Что ты мелешь? Кто тебя возьмет?
– Брось, папочка! – улыбнулся тот. – Хорошие солдаты везде нужны.
– Именно солдаты. Не дети! – рявкнул отец и, встав на колени, заглянул под кровать.
– Война? Но это невозможно! – проговорила Татьяна. – Разве товарищ Сталин не подписал мирный договор?
– Возможно, Таня, – вздохнула мать, разливая чай. – Все возможно.
– И нам придется
Отец вытащил из-под кровати старый, потрепанный чемодан.
– Так скоро? – выпалила Татьяна.
Она знала об эвакуации по рассказам деда и бабушки, которым пришлось бежать из города во время революции семнадцатого года и поселиться где-то на Урале, в деревушке, названия которой Татьяна так и не запомнила. Ожидание поезда со всеми вещами, давка, переправа через Волгу на баржах…
Всякие перемены невероятно волновали Татьяну. Как и все неизвестное. Однажды она ездила в Москву, в восемь лет, но разве это считается? Москва, подумаешь! Это неинтересно. Не то что Африка, например. Или Урал. Кроме Красной площади, там и смотреть не на что!
Правда, Метановы часто бывали всей семьей на экскурсиях: Пушкин, Петергоф… Большевики превратили летние дворцы царской семьи в роскошные музеи с прекрасными парками. Гуляя по залам, осторожно ступая по холодному мрамору, Татьяна поверить не могла, что было время, когда
Но потом семейство возвращалось в Ленинград, в две комнатушки на 5-й Советской, и прежде, чем попасть в свою комнату, Татьяне приходилось идти мимо Игленко, у которых дверь вечно была распахнута: духота там стояла невыносимая.
Когда Татьяне исполнилось три года, семья отдыхала в Крыму, том самом Крыму, который сегодня бомбили немцы. Именно тогда она в первый раз, правда и в последний, попробовала сырую картошку. Она ловила головастиков в луже и спала в палатке. И до сих пор она смутно помнила запах соленой воды. Именно в холодном апрельском Черном море она впервые встретилась с медузой, которая, проплывая мимо, коснулась ее своим беловатым и студенистым тельцем и заставила взвизгнуть от ужаса и восторга.
При мысли об эвакуации у Татьяны от волнения свело живот. Рожденная в 1924-м, в год смерти Ленина,
Словно догадавшись о ее внутреннем состоянии, дедушка тихо спросил:
– О чем ты думаешь, Танечка?
– Ни о чем, – ответила внучка как можно спокойнее.
– Вот как? Война началась. Понимаешь?
– Понимаю.
– А мне почему-то кажется, что нет. – Дедушка помедлил, а потом добавил: – Таня, жизнь, которую ты знала до сих пор, окончена. Помяни мои слова. С этого дня все будет совсем не так, как ты себе представляешь.
– Точно! – возбужденно воскликнул Паша. – Мы еще покажем немцам! Погоним их обратно пинками!
Он улыбнулся Татьяне. Та согласно кивнула. Мама и папа молчали.
– Да, – хмыкнул папа. – И что потом?
Бабушка поднялась и, подойдя к дивану, села рядом с дедом. Татьяна заметила, что она стиснула его руку в своей большой и морщинистой ладони, поджала губы и многозначительно кивнула. Неужели она что-то знает, но не хочет рассказывать? Дедушка тоже знал, однако смятение Татьяны было слишком велико, чтобы обращать внимание на подобные вещи. Какая, в конце концов, разница? Они уже старые и ничего не понимают!
– Что ты делаешь, Георгий? – неожиданно спросила мать, словно только сейчас увидела чемодан.
– Слишком много детей, Ирина. Не знаешь, о ком больше беспокоиться, – мрачно буркнул он, сражаясь с замками.
– В самом деле, папа? – выпалила Татьяна. – Не знаешь? А о ком меньше всего ты беспокоишься?
Отец, не отвечая, подошел к шифоньеру и принялся кое-как швырять Пашины вещи в чемодан.
– Ирина, ему нужно срочно уехать. Я отправляю его в Толмачево. В лагерь. Они с Володей Игленко как раз собирались туда на следующей неделе. Поедет немного раньше, какая разница? И Володя с ним. Нина только рада будет отпустить его. Вот увидишь, все обойдется.
Жена сокрушенно покачала головой:
– Толмачево? Думаешь, там ему ничто не грозит? Ты уверен?
– Абсолютно, – заверил отец.
– Ни за что! – завопил Паша. – Папа, война началась! Никаких лагерей. Я иду на фронт. Добровольцем.
«Молодец», – подумала Татьяна, но тут отец круто развернулся и уставился на сына с такой яростью в глазах, что Татьяна мигом прикусила язык. Отец схватил Пашу за плечи и принялся трясти:
– Что ты сказал? Совсем спятил?
Паша попробовал вырваться, но отец держал его железной хваткой.
– Да отпусти же, папа!
– Павел, ты мой сын и обязан меня слушаться. Прежде всего тебе необходимо убраться из Ленинграда. Потом поговорим насчет фронта. А пока нужно успеть на поезд.
Во всей этой сцене, происходившей в маленькой комнате, на глазах у всей семьи, было что-то некрасивое, чтобы не сказать постыдное. Татьяне хотелось отвернуться, но куда? Напротив сидели дед с бабушкой, за спиной – Даша, слева – мать с отцом и брат. Она опустила голову и закрыла глаза, представив, как лежит на спине посреди летнего луга и жует сладкий клевер. И никого вокруг.
Как может все настолько разительно измениться за считаные секунды?
Она открыла глаза и моргнула. Одна секунда. Еще раз моргнула. Другая.
Несколько секунд назад она спала.
Несколько секунд назад прозвучала речь Молотова.
Несколько секунд назад папа принял решение.
И вот теперь Паша уезжает. Миг, миг, миг…
Дед и бабушка дипломатично помалкивали. Как обычно. Дед всегда старался оставаться в тени. Бабушка в этом отношении была полной его противоположностью, но именно в этот момент, очевидно, решила последовать его примеру. Возможно, потому, что он стискивал ее руку, стоило ей открыть рот; как бы то ни было, она безмолвствовала.
Даша, никогда не боявшаяся отца и ничуть не обескураженная надвигавшейся, но пока еще отдаленной опасностью, живо вскочила:
– Папа, это безумие! Зачем ты его отсылаешь? Немцы далеко от Ленинграда. Ты же слышал речь товарища Молотова! Они на западных границах. Это тысячи километров отсюда.
– Помолчи, Дашенька! – бросил отец. – Ты ничего не знаешь о немцах.
– Но их здесь нет, – убежденно повторила Даша голосом, не допускавшим дальнейших возражений.
Татьяна неизменно завидовала сестре, умевшей говорить так убедительно. Ее собственный голос был тихим, как дальнее эхо, словно она еще не стала женщиной, и во многих смыслах так оно и было. Даже месячные начались у нее только в прошлом году, и вряд ли их можно было назвать месячными, скорее квартальными. Пришли зимой, решили, что это им не нравится, и ушли до осени. Осенью снова начались, но с тех пор это произошло только дважды. А если бы все было как полагается, возможно, и голос у Татьяны приобрел бы необходимую звучность, как у Даши. По Дашиным месячным можно было календарь сверять.
– Дарья! Я не собираюсь спорить с тобой на эту тему! – воскликнул папа. – Твой брат не останется в Ленинграде. Паша, одевайся! Возьми новую рубашку.
– Папа, пожалуйста…
– Я сказал, одевайся. Нельзя терять ни минуты. Через час в пионерских лагерях не останется мест, и я не сумею впихнуть тебя туда.
Наверное, было ошибкой говорить все это Паше, потому что Татьяна в жизни не видела, чтобы брат так медленно двигался. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем он отыскал единственную приличную рубашку. Родственники тактично отвели глаза, пока он одевался. Татьяна снова представила летний луг, окутанный медовым ароматом скошенной травы. Хорошо бы съесть горсть черники…
Она неожиданно поняла, что немного проголодалась, но вряд ли стоило сейчас об этом упоминать.
– Я не хочу ехать, – жаловался Паша.