Полина Саймонс – Летний сад (страница 47)
– Что? Ты не можешь представить меня в каком-нибудь офисе? Целый день в костюме, за письменным столом, продающим разные товары, или ценные бумаги, или страховки, и что я прихожу повидать тебя на винодельне, в сером фланелевом костюме, прямо из городской конторы?
Татьяна внутренне сжалась.
– Я могу представить, как ты приходишь повидать меня.
– Отец хотел, чтобы я стал архитектором. Отличное дело – архитектор в Советском Союзе. Он хотел, чтобы я строил для коммунистов мосты, дороги, здания.
– Да.
– А я провел жизнь, взрывая чертовы дома. Наверное, я мог бы стать взрывателем.
– Нет, только не ты. – «Пожалуйста, пусть этот разговор закончится…» – Не тревожься. Ты разберешься.
Но Александр продолжил:
– Я здесь именно этим занимаюсь? Разбираюсь? Кто я таков? Я всю жизнь задаю себе этот вопрос. И там, в Советском Союзе, и здесь, на этом заливе. Простого ответа нет, я носил и орла СС, и серп и молот на рукаве…
Татьяне хотелось сказать: ты американец, Александр Баррингтон. Американец, который сражался за Красную армию и женился на русской девушке из Ленинграда, девушке, которая не может жить без своего солдата. Вот кто ты.
– Мои отец и мать знали, кто они.
Вот уж это было последним, о чем хотелось бы говорить Татьяне. Ее тело превратилось в пружину; еще минута, и она могла катапультироваться от него.
– Они не должны были ничего делать с тобой. – Только это она и смогла сказать.
– Коммунисты и крайние феминисты, советские эмигранты, о, они знали, кто они. – Александр сел и закурил. – Можно только надеяться, что в нынешней атмосфере никто ничего не узнает о моей матери и отце, потому что кто тогда даст мне постоянную работу? Я могу ведь заодно быть и убийцей… – Он выпустил над кроватью клуб дыма.
Татьяна не могла этого вынести, она отпрянула:
– Но Джимми тебя нанял, и Мэл тоже, и Себастьяни дал тебе работу…
– Да, пока один человек не сказал: а что это за номер у тебя на руке, Александр? И мы уехали. Я не знаю, что потом случилось во Вьянце, но что-то было, потому что там был кусочек рая, но мы там не остались, так? Что мы собираемся делать? Каждый раз, когда кто-нибудь задает нам этот вопрос, мы бежим. Где ты служил, когда был в армии, Александр? И мы тут же бросаемся в какое-нибудь убежище. Так, Таня? Мы теперь так и будем жить?
Татьяна не знала, где и как они будут жить. Она не знала, будет ли у них когда-нибудь нормальная жизнь, как у других людей, как у других женатых пар, – простая, спокойная, скромная, милая… Существовала ли вообще нормальная жизнь для них двоих? Она не знала, как долго сумеет прятать его в убежище, в прекрасной изоляции, в удалении от людей?
Александру хотелось увидеть Айдахо, Адское ущелье. Он хотел повидать гору Рашмор, Йосемитский национальный парк, гору Вашингтон, национальный парк Йеллоустон, пшеничные поля Айовы.
«Нет, – твердила Татьяна, – давай побудем здесь еще немножко».
Недели шли.
«Я пойду с тобой в магазин, помогу с покупками».
«Нет, оставайся здесь, лови рыбу, Шура».
«Я пойду в „Боатхаус“, выпить с почтальоном».
«Давай лучше в воскресенье поедем в Сакраменто. Найдем католическую церковь, потом перекусим в „Хьят Ридженси“, прогуляемся по Мейн-стрит, покажем Энтони здание Капитолия, поедим мороженого».
«Я не хочу идти. Мне кое-что нужно сделать. Я должна мыть-чистить-готовить-печь-шелушить. Я хочу, чтобы ты соорудил мне ящик для разных мелочей и скамейку, чтобы удобно было сидеть, и починил столбики ограды и доски на причале. Давай лучше прокатимся на лодке по каналам».
Ее нежелание куда-то выходить напомнило Александру о зимнем Оленьем острове: шел снег, а она все равно не предлагала двигаться дальше. И здесь было так же. Метафорически тоже шел снег, а она держалась за место.
Александр не помнил, когда это началось, такая неторопливость. Это оставляло его наедине с собой, когда он ловил рыбу, и слушал крики цапель, и учил Энтони управлять лодкой, и играть в бейсбол и футбол, а Энтони читал ему вслух свои детские книжки, пока Александр сидел с удочкой. Душа понемногу исцелялась. Словно его мать и отец были рядом с ним все двадцать четыре часа, присматривали за ним, разговаривали с ним, играли с ним, и Энтони перестал просыпаться от кошмаров посреди ночи и понемногу обретал внутренний покой.
Именно на Бетель-Айленде Александр перестал нуждаться в ледяных ваннах в три ночи – теперь была горячая пенная ванна поздними вечерами, с мыльными руками и мыльным телом Татьяны.
Но наконец одним воскресным утром в июле сорок восьмого года Александр предложил поехать в Сакраменто и не услышал возражений.
И они поехали в Сакраменто. Пошли на мессу в католическом соборе, а потом перекусили в «Хьят Ридженси».
Во второй половине дня они гуляли по главной улице, рассматривая витрины, и тут у поребрика остановился полицейский автомобиль, и из него выскочили два офицера и побежали к…
Какую-то секунду было непонятно, куда они спешат, и в эту самую секунду Татьяна шагнула вперед, прикрыв половину Александра своим маленьким телом. Но полицейские, не обратив внимания на Баррингтонов, вбежали в бакалейную лавку.
Татьяна сдвинулась в сторону. Александр, не сразу отреагировав, вытаращил глаза и уставился на нее.
Когда они ели мороженое с содовой, он сидел напротив Татьяны, всматривался в нее, ожидая, когда она сама заговорит.
– Таня… – Он умолк.
Она болтала с Энтом, не глядя в глаза Александру, не желая объясняться.
– Да?
– Что это было, там?
– Что?
– Там, с полицейскими.
– Не понимаю, о чем ты. Я просто отошла с их пути. – Она все так же не смотрела на него.
– Ты не отходила с их пути. Ты встала передо мной.
– Ну, больше некуда было.
– Нет. Ты встала прямо передо мной, как будто…
Александр даже не понимал, как это сформулировать. Он прищурился, его сердце прищурилось, он кое-что увидел, частично понял, не до конца, немножко.
– Ты думала, они спешат… за мной?
– Что за глупость. – Она смотрела в свой стакан с содовой. – Энтони, хочешь сдуть пену?
– Таня, почему ты решила, что они приехали за мной?
– Ничего такого я не думала. – Она попыталась улыбнуться.
Александр обхватил ее лицо ладонями. Она отвела глаза.
– Почему ты не смотришь на меня? Таня! Что происходит?
– Ничего. Честно.
Он отпустил ее. Его сердце вытворяло в груди нечто непонятное.
Тем вечером Александр нашел ее в глубине дома – когда она думала, что он принимает ванну, – и она держала в руках его Р-38. Татьяна мрачно целилась во что-то от плеча, расставив ноги, держа пистолет обеими руками.
Александр попятился, вышел на палубу, сел на свой стул, закурил. Когда он вернулся в дом, он встал прямо перед ней. Она отложила оружие.
– Таня! Какого черта происходит?
Он говорил слишком громко, хотя Энтони только что уложили в его спальне.
– Ничего, совершенно ничего, – тихо ответила она. – Пожалуйста, давай просто…
– Ты собираешься наконец мне рассказать?
– Да нечего рассказывать, милый.
Александр схватил свою куртку и бросил на ходу:
– Кстати, ты забыла снять предохранитель. Он внизу на рукоятке.
Он вышел, не дав Татьяне возможности ответить.
Домой Александр вернулся несколько часов спустя. На плите ничего не было, Татьяна напряженно сидела у маленького кухонного стола.