Полина Раевская – Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (страница 34)

— Диля, твой муж.…

— Что? — подскакивает на кровати, глядя в темноту с колотящимся где-то в горле сердцем. — Что с ним?

Глава 49. Диля

— Он сбежал! — огорошивает Дилю сокурсник и ныне лечащий врач Гриши — Руслан Аркадьевич.

— К-Как… сбежал? — выпадает она в осадок.

От Кобелева, конечно, всякое можно ожидать, но чтобы настолько… Уму непостижимо!

— А вот так! — продолжает докладывать обстановку Руслан. — Очнулся, давай тебя звать, сиделка ему говорит, что ты ушла. И все — мужику просто сорвало башню. Начал рваться куда-то, материться, что-то бухтеть, что ты его оставила, бросила… Не знаю, что у вас происходит, но, видно, мужа застращала знатно.

У Руслана вырывается смешок, словно это была удачная шутка, а у Дили разве что глаза на лоб не лезут от столь беспардонного и беспочвенного заявления. Открыв возмущенно рот, она застывает в гардеробной у полки со спортивными штанами и забывает даже, зачем сюда ворвалась минута назад. Благо, сокурсник не развивает тему.

— В общем, пока сиделка бегала меня искала, твой дал деру и не просто, а стащил из ординаторской вещи одного дежурного врача. Естественно, тот сразу же начал звонить в полицию, я пытался его отговорить, но у парня там паспорт в куртке, карточки, ну и, сама понимаешь….

Нет, Диля ни черта уже не понимает. Голова идет кругом от всего этого дурдома, а страх за Кобелева, разгуливающего сейчас где-то в куртке с чужого плеча с высоченной температурой и полицейской погоней за спиной, очень плотно перекликается с потребностью прибить этого идиота, прости господи.

Ну, вот что за человек неугомонный?! Почему все всегда надо сделать по-своему? Как она вообще с ним столько лет прожила и не поседела?! Это же какой-то кошмар! И Диле ничуть не льстит, что Кобелев ради нее готов преодолеть невозможное, но не отпустить. Ну, или просто злость и страшное беспокойство затмевают на данный момент все чувства.

Вот где его теперь искать? Как? И все ли вообще с ним в порядке? — крутится на репите.

Диля заканчивает разговор с Русланом, обещая компенсировать его коллеге доставленные неудобства, тот в свою очередь желает удачи в поисках беглеца, чтобы найти его раньше полиции. На это Диле остается лишь иронично хмыкнуть, ибо что-что, а зная эффективность работы нашей доблестной, шансы преуспеть более, чем высоки.

Тем не менее, вопрос “как” остается со звездочкой.

Куда бежать, кому звонить, что вообще делать?

Дилю начинает накрывать паникой, стоит только представить варианты развития событий, если Грише станет плохо или он заблудится, будучи не в себе. Пальцы сами находят Игоря в списке контактов, но Диля вспоминает, что они сейчас с Асей летят домой и набирает Светику, однако не успевает сказать ни слова, как раздается звонок в дверь.

Сердце пропускает удар, а в душе подснежником распускается надежда.

Диля летит на крыльях интуиции в прихожую и, не глядя в камеру, открывает дверь, точно зная, кого увидит.

Наверное, она еще никогда не испытывала такого всеобъемлющего облегчения и радости, ловя лихорадочный, совершенно поплывший от температуры, упрямый взгляд. Едва справляясь с волнением, она вгрызается зрачками в выстиранное, обескровленное лицо Кобелева с неровными красными пятнами от мороза и не может сдержать слез.

Живой, невредимый, — эта пробежавшая в голове скоростным поездом мысль провоцирует пущенный из груди пулей всхлип, который в свою очередь разжигает слегка притихшую злость.

— Ты! Ты совсем с ума сошел?! Что ты творишь?! Сдохнуть хочешь? — задрожав, шипит Диля, не находя других слов.

— Хочу, если тебя не будет рядом, — шепчет Кобелев заплетающимся, будто пьяным языком, и едва не сползает на пол. Диля вскрикивает и бросается на помощь.

Обхватив его за крепкий торс, с трудом удерживает на ногах. В нос ударяет незнакомый, чужой аромат парфюма, и она только сейчас обращает внимание на злосчастную куртку, которая Кобелеву, судя по покрасневшим, обмороженным запястьям, явно мала. Про остальное и вовсе говорить не приходится: шапки нет, только капюшон, штаны тонкие, домашние, на ногах, к счастью, ботинки, но то, что Гриша в очередной раз подверг свое здоровье риску и усугубил состояние сомневаться не приходиться. Горит весь так, что Диля, даже не прикасаясь к коже, чувствует этот изматывающий, болезненный жар.

Чертыхнувшись, она мысленно прикидывает, что у нее есть в аптечке и какая аптека неподалеку круглосуточная. Скорую, судя по всему, нет смысла вызывать, в больницу Кобелева теперь не затащишь, да и с учетом заявления в полицию, лучше пусть дома лежит — здоровее и целее будет.

С этими мыслями, подгоняя и тормоша его, кое-как совместными усилиями удается зайти в квартиру. Гриша обессиленно прикрывает глаза и, навалившись своей раскаченной девяносто килограммовой тушей, зажимает Дилю у стены.

— Так вкусно пахнешь.… — хрипло шепчет, уткнувшись носом ей в волосы и со свистом втягивая воздух. У Дили мурашки ползут по коже, а пульс сбивается с ритма. Что характерно, отторжения нет, только страх и волнение за этого ненормального.

— Прекрати, ты бредишь…

— Тобой, — касается он губами ее шеи, явно будучи совершенно не в себе. — Не могу без тебя. Хоть, что со мной делай, не могу…

Глава 50. Диля

— Гриша…. — Диля, тяжело вздохнув, прикрывает глаза и, помявшись, все же просто позволяет этой минутной близости случиться.

Да, вынужденно, но, если честно, ей самой нужна передышка.

Горячее, свистящее дыхание Гриши рассыпается мурашками по коже и оказывает на взвинченные нервы, удивительно, но седативный эффект, как и очертания родной до дрожи фигуры, накрывшей ее уставшее, истосковавшееся по этому внушительному присутствию тело. Оказывается, она скучала.

Теперь, когда все, что нарывало внутри, вырвалось наружу, и злость с обидой не отравляет каждую клетку, Диля чувствует это очень отчетливо.

Это не прощение и не обещание чего-то, просто штиль и банальное принятие того факта, что скучать и нуждаться в человеке, с которым прожил столько лет и которого до сих пор любишь — нормально.

— Ну, все, давай, — берет она себя в руки и хлопает по сильному плечу, — тебе нужен постельный режим.

— Ты мне нужна, — продолжает Гриша упорствовать и сходить с ума, вот только у Дили нет больше ресурса на какую-либо драму. Выгорела вся от беспокойства и страха за него. Единственное, что хочется — спросить “Почему?”, а в остальном… что еще выяснять? То, что он сожалеет и боится потерять — очевидно, но опять же “Почему?”. Любит потому что?

Сомнительно, но видимо, и так бывает. В любом случае, сейчас выяснять это нет никакого смысла. Вот придет в себя, тогда и поговорят, наконец, спокойно, а пока...

— Гриш, — пытается она отстранить его, но он ни в какую.

— Я тебя не отпущу. Хочешь гони меня, хочешь ругай, посылай, все равно не отступлюсь! — упрямо качает он головой, глядя ей в глаза.

— Господи, Кобелев, — закатывает она свои, — прекрати, пожалуйста, этот пафос. Сколько можно? Я устала, понимаешь, Гриш, устала!

— А что мне делать? Молча, стоять и смотреть, как ты подаешь на развод?

— А ты рассчитывал на что-то другое, когда изменял мне? — огрызается Диля уже по привычке, хотя абсолютно нет никакого желания лезть в бутылку и крутить эту пластинку по десятому кругу.

Гриша застывает, лицо бледнеет еще на полтона, и кажется еще чуть-чуть, и он просто-напросто упадет в обморок, но нет, это же Кобелев — держится.

— Ни на что я не рассчитывал, Диль. Не было там ни расчета, ни ума, ни, тем более, сердца… Я просто… — он замолкает и, прикрыв глаза, вздыхает, собираясь с остатками сил, чтобы, наконец, честно, без балагурства, притворства и самоуверенности признаться. — Я просто тупорылый еблан. Знаю, что все испортил, и ты меня вряд ли простишь, но не могу опустить руки и сдаться, понимаешь? Не могу. Никогда ничего не боялся. А теперь боюсь. Боюсь, что больше не смогу тебя обнять, поцеловать, не услышу твой смех над моими дебильными шутками, не увижу улыбку, не поговорю с тобой.... Меня рвет на части, и... я не знаю, куда бежать, за что хвататься, вот и творю всякую херню. Я сожалею! Так сильно сожалею, что просто еду мозгами. Прости меня! Прости, жизнь моя…

Он опускается на колени, а Диля прикусывает задрожавшую губу и, зажмурившись, качает головой, не в силах смотреть на его покаяние. Печет в груди, разъедает, но эта боль она не злая, не обидная, а будто бы очищающая.

— Встань, пожалуйста, я тебе прошу, — шепчет сквозь слезы, — К чему это все? Думаешь, мне нужны киношные жесты и геройские выходки? Думаешь, я, как в восемнадцать, впечатлюсь, все забуду и прощу?

Из нее рвутся слезы, но она не дает им волю. Стирает упрямо, раздраженно, сама не зная, что ей вообще нужно. Ее бесит собственная неопределенность, когда не можешь ни отпустить, ни простить, ни принять, ни забыть и только и делаешь, что изводишь саму себя.

— Не думаю, Диль, просто иначе не умею, — меж тем хмыкает невесело Кобелев и поднимает виноватый взгляд. — Только вот так — нахрапом, упрямо, как баран, грубо, нагло, пошло... Если бы не ты, не твое спокойствие, мудрость давно бы пропал. Ты — моя тихая гавань, мой голос разума, мое все... Я пропаду без тебя, так и буду влипать во всякую дичь….

— Ты же понимаешь, что это манипуляция? — всхлипнув, замечает Диля. Она, наверное, никогда не устанет поражаться этому человеку. Не мытьем — так катаньем. Но в этом весь он, такого она его и полюбила.