Полина Люро – Дикие лепестки. Строки о любви (страница 6)

Татьяна без запинки ему вторила. Одну волну с любимой создавать — «Коня эмоций» это лишь пришпорило! Он умолял поехать с ним – отказ. Ей руку с сердцем предложил осознанно, Но видел ясно в свете её глаз: На родине комфорта ей не создано! Из пункта М. летели письма к ней, К нему в Москву из пункта П. – ответные. Хотел он быть с любимой всё сильней, Но не пускали силы кабинетные. Он женщинам стихов не посвящал И только Тане сделал исключение*. Забрать её с Парижем обещал, Но… был запрет на выезд. Заточение! Другому руку Таня отдала, Чтоб от поэта уберечь себя московского. На шесть десятков лет его пережила За океаном… Помня Маяковского!

*) Поэт посвятил своей возлюбленной два стихотворения: «О сущности любви» и «Письмо Татьяне Яковлевой», последнее заканчивается известными строчками: «Я всё равно тебя когда-нибудь возьму – одну или вдвоём с Парижем». При жизни поэта эти стихи не были опубликованы.

ЮЛИЯ РУБИНШТЕЙН

Химичка

Каждое утро девушки шли по улице под его балконом. Учиться.

Дальше по улице был техникум. И утреннее солнце светило прямо в его двери и окна, отражаясь, и они шли в этот блеск и сияние, и тени их ложились впереди них.

А он их рисовал.

Собственно, он рисовал всегда одну девушку. Смотрел на разных, а рисовал одну. Не выходило. Всё чего-то не хватало.

Чего – он не знал. И спуститься посмотреть ближе не мог. Второй этаж – не Эльбрус, но инвалидная коляска не для лестниц. Спасибо, добрые люди перебрали дверь на балкон, стало можно выкатиться. И он сидел в коляске на балконе и рисовал.

Иногда девушки поднимали головы и смотрели на него. Улица была центральная, и все балконы на ней ещё давным-давно отделали щитами из пластмассы. Зелёными и красными, чтобы на каждом доме получался узор. Над щитом, над перилами видны были только голова и плечи художника. И мольберт.

Девушки шли и иногда задумывались – кто там нарисован.

Чаще всего – одна из них. Она обычно шла одна.

Та, что возникала на мольберте, была похожа на Одну. Вроде бы такие же непослушные, летучие русые кудри, такой самый нос – длинноватый, будто не от этого лица, так же торчат локти и коленки. Но Одна видела: на полотне – красивее.

Каждому парню нужна красивая девушка. Некрасивых никому не надо.

Тем более, сам Художник – красивый парень. Сильные, бугристые от мускулов плечи, быстрые руки, гордо посажена голова, сосредоточен взор чёрных глаз под чёрными сросшимися бровями. Конечно, ему нужна не какая попало.

Но всё-таки Одной было обидно. Ведь она похожа на ту, неведомую. Почти такая же. А рисуют – другую.

Разве что попробовать стать такой же?

И Одна стала пробовать. Она вставала раньше и бежала по пустынным утренним улицам. На неё лаяли, гнались собаки – она отпрыгивала, ускорялась. Тоже тренировка. Ноги станут стройными, как на картине. Она прибегала на детскую площадку и там подтягивалась на стареньких самодельных подобиях снарядов. Руки станут сильными, как на картине.

Стричься по-другому не пробовала. В парикмахерскую очередь. Да ещё надо, чтобы был знакомый мастер. Свои подружки подравнивали – и всё.

Приближался День города, и ждали приезда губернатора.

Горсобрание призвало волонтёров: разнесите жителям центральной улицы предписание – убрать всё с балконов. А у кого, как не у студентов, молодые ноги. Одна тоже взяла пачку бумажек и пошла по подъездам.

Вот и тот самый дом. Тот подъезд. Второй этаж. Она позвонила. Тишина. Позвонила снова, и изнутри донёсся такой звук, словно ехал велосипед. Дверь распахнулась – и Художник увидел удивлённое лицо, такое, какое искал.

– Здравствуйте! Извините! – почти выкрикнул он, поспешно дав задний ход. И исчез. Шум колёс, лязг шпингалета балконной двери. Возня. Понесло сквозняком и запахом красок. Наконец Одна решилась переступить порог. В прихожей было темно. Закрыла наружную дверь. Дальше в квартиру. Балкон. Коляска. Мольберт…

– Извините… – сказала и она.

Художник не слышал.

Тогда она пошла на кухню, перемыла с жёсткой шкрабкой всю посуду, какую нашла, вымыла плиту и пол. Двигаясь спиной вперёд, замывая за собой, налетела на что-то – и очутилась на коленях у Художника.

– Ой! Поехали! Со мной! Вы та самая… – а она барахталась и отбивалась, а колёса вертелись, жужжа, и везли её к балкону. Вдруг Художник остановился. И пунцово, даже малиново покраснел.

Она вскочила и вытерла руки о брюки.

– Конечно, не… потому, что… – теперь Художник еле давил из себя слова, потом показал на тряпку и ведро. И побледнел как неживой.

– Вам нехорошо? – она присунулась ближе, приложила руку к его груди. К заляпанной рубахе. Сердце под ней билось часто и мощно, словно колотя в набат.

– Я… увидел… теперь буду жить… пока закончу… – на лицо Художника помалу возвращались живые краски. Он взял Одну за руку, а другой рукой направил коляску к балкону.

Теперь на мольберте была точно она.

Она бежала встречать космонавта, спускающегося из ракеты.

Космонавт был едва намечен, и люди, и здания позади неё тоже. Но они были – несомненные, светлые, будто в весенней дымке.

– А ты… а вы готовились стать космонавтом? – спросила она, когда сгустились сумерки, и Художник убрал картину в холодильник. Все художники так делают, чтобы краски не высохли до завтра.

Он опустил взгляд на недвижные ноги, и она поняла.

– Ты… вы уже видите космос, – Одна кивнула на картину, – а они, хоть и здоровилы, не видали ещё.

И азартно вскинула кудрями.

– Ты придёшь завтра? – слетело с губ Художника. – Повторишь это… при свете?

– После занятий в техникуме.

– А на кого…

– На химичку. Лаборантку, – и Одна улыбнулась. – Краски тебе буду доставать. И изобрету такие, чтоб не полиняли даже в космосе!

Звёзды над головой были с кулак.

Одна шла домой. Как обычно, одна.

И уже не одна.

ПАВЕЛ БЕРЁЗНЫЙ

Что такое любовь?!