Полина Луговцова – Свадьба в Чертолесье (страница 1)
Полина Луговцова
Свадьба в Чертолесье
Пролог
Ночной лес всегда казался ей самым страшным местом на свете. Такой родной и прекрасный днем, после захода солнца он стремительно менялся: мрачнел, напитываясь тьмой, начинал источать дурные запахи, наполнялся странными пугающими звуками и злобными существами. Все светлое и доброе, что было в нем, растворялось во тьме, угасало, пряталось, замирало, и люди в деревне, стоявшей посреди леса, прятались, запираясь в своих старых, но крепких избах. В избе было хорошо: тихо, тепло и почти не страшно. Но стоило бросить взгляд в окошко, за которым сгущались лесные дебри, и сразу становилось зябко, да так, что кожа на всем теле делалась шершавой, как гриб-дождевик, даже если печь была жарко истоплена.
И вот теперь она стоит посреди леса одна, закат почти отгорел, и последний луч солнца, тоньше, чем спицы в колесе бабушкиной прялки, скользит по макушкам сосен, убегая прочь, а от земли уже поднимается густая мутная мгла, пахнущая болотной тиной. Лес смыкается вокруг черной стеной, потесненный частоколом из толстых заостренных бревен, вкопанных в землю. Бревна невысокие, через них легко перелезть, и калитка в частоколе приоткрыта — путь наружу свободен. Да только что там, снаружи? В деревню возвращаться нельзя, бежать некуда. Не лучше ли прикрыть калитку поплотнее, подпереть чем-нибудь да затаиться здесь до рассвета? Капище — место священное, авось и убережет ее от лесной нечисти, а утро вечера мудренее: взойдет солнышко, и придут в голову нужные мысли, которые подскажут ей, куда путь держать, где искать помощи. Ведь должны быть на свете добрые люди! Главное — дотянуть до утра, но до него еще ох как далеко.
Она огляделась, ища, чем бы подпереть калитку, и ее взгляд остановился на очаге, выложенном из крупных камней, внутри которого еще дымились тлеющие угли. Значит, с того момента, как она очутилась здесь, прошло не так уж много времени. Односельчане, чьих лиц она не видела, принесли ее сюда связанную, с мешком на голове, бросили на алатырный камень перед столбами-идолами, и она потеряла сознание, уверенная в том, что жить ей осталось несколько коротких минут. Очнувшись, она несказанно удивилась тому, что все еще жива, да к тому же путы на ее лодыжках и запястьях оказались разрезаны. Чудеса, да и только! Правда, на шее сочился кровью глубокий порез — значит, убить ее все же пытались. Вероятно, что-то помешало жрецам завершить начатое, но что это могло быть, она даже предположить не могла.
Почему ее вдруг решили принести в жертву, тоже было для нее загадкой. Обычно на алатырный камень возливали молоко и мед, клали хлеб, а изредка — сырое мясо, но она никогда не видела, чтобы на нем убивали людей. Может быть, она в чем-то провинилась? И тотчас в ее голове вспыхнула догадка: «Платье!» Неужели все это приключилось с ней из-за того, что она украла чужое свадебное платье, которое было сейчас на ней надето? Но ведь потом, когда поднялся шум и кинулись искать вора, она вернула украденное владелице, а та сказала, что это платье ей больше не нужно и она может оставить его себе. Свадебное платье стало подарком — самым прекрасным подарком в ее жизни. Тогда оно казалось ей настоящим сокровищем, и она могла подолгу любоваться им, но сейчас горько сожалела о том, что позарилась на него.
Проклятое платье, белоснежное, расшитое серебристыми нитями и сверкающими бусинами, сияло во тьме ярче звезд! Невесомая фата, прозрачная, как утренний туман, колыхалась перед ее лицом, и в ней, как в паутине, запутались мелкие ночные мотыльки, привлеченные этой неестественной, чуждой для леса, искрящейся белизной. Платье горело в ночи, как маяк, и могло привлечь кого-нибудь еще.
Внезапно она услышала шорох. Ветер? Нет, ветра не было и в помине: кроны сосен, смыкавшиеся над капищем, стояли неподвижно.
Шорох повторился, уже ближе — где-то совсем близко, прямо за оградой капища. Там кто-то был. Она прислушалась, всматриваясь в темноту, и ей почудилось, что в зазорах между бревнами что-то движется — медленно, как крадущийся зверь. А потом она увидела тени, ползущие к ней по земле, и обомлела от страха: они напоминали силуэты рогатых человекообразных существ, двигавшихся по-обезьяньи, на четырех конечностях. Их было много, и они то исчезали, то вновь появлялись из-за пробегавших по луне облаков. Судя по расположению теней, сами существа подкрадывались к ней сзади и находились
«Бесы!» — полыхнула в ее голове ужасающая догадка, и вслед за ней пришло осознание того, что священные идолы, окружавшие алатырный камень, не спасли ее, не отпугнули рогатых визитеров. А ведь она так надеялась на этих идолов, на их древнюю силу, способную защитить от всякой нечисти!
Она обернулась.
Стая рогатых, подбиравшаяся к ней, застыла на месте, прижавшись к земле. Гибкие тощие тела, длинные руки, черные лица, сливающиеся с тьмой, — все это замерло, словно обратилось в камень, лишь глаза, горевшие хищным желтым огнем, голодные и очень злые, впились в нее острыми клинками. Спустя мгновение одна из тварей поднялась на задние лапы, принюхалась, поводя носом, и что-то прорычала своим сородичам. Крепкие желтые рога с зазубринами, похожие на козлиные, тускло блеснули в лунном свете. Стая шумно втянула воздух, и в тишине разнесся свистящий звук, точно где-то заработали кузнечные мехи. А потом все они разом шагнули к ней. Один шаг, второй, третий… Они двигались неспешно и, казалось, не шли, а плыли над землей. Глаза и горели все ярче, все ближе и неотвратимее.
Она хотела броситься прочь, но ноги ее не слушались. Хотела закричать, но из горла вырвался лишь жалкий всхлип. Подумала, что пора молиться богам, но на ум пришло только одно имя, человеческое, — имя того, кто не мог услышать ее отсюда и бессилен был ей помочь.
Они набросились на нее черной тучей, облепили со всех сторон, скрывая белизну ее платья. Десятки рук, цепких, холодных, с длинными пальцами и острыми ногтями, схватили ее, вцепились в волосы, в фату, в тонкое кружево, расшитое серебристыми нитями и блестящими бусинами, и платье затрещало, как паутина, рвущаяся под тяжестью попавшего в нее крупного насекомого.
На нее пахнуло какой-то мерзостью, чем-то болотным, смешанным с запахом паленой шерсти. Тошнота подкатила к горлу, а сознание, не выдержав этого ужаса, свернулось, как увядающий лист, и погасло.
Стая рогатых покинула капище, унося ее с собой в ночной лес. Стало так тихо, словно все живое на свете умерло, и мир замер в ожидании, когда кто-то родится снова, чтобы начать все сначала.
Глава 1. Мирон
— Какая же ты счастливая! — раздался над головой Алисы восторженный возглас подруги, которая битый час колдовала над ее непослушными кудряшками длиной ниже лопаток, пытаясь соорудить из них так называемую голливудскую волну — классическую свадебную прическу, состоящую из крупных мягких волн, падающих на одну сторону за счет косого пробора.
Алиса уже сто раз пожалела, что не вызвала профессионального стилиста. Разумеется, дело было не в деньгах: брат Алисы, Иван, который взял на себя все свадебные расходы, мог бы оплатить самого дорого стилиста, стоило Алисе изъявить такое желание.
Но она не изъявила.
Ее не заботила ни собственная внешность, ни эта свадьба: какая разница, как выглядеть, если сидишь в инвалидном кресле? Никто не обратит внимания ни на платье, ни тем более на прическу — увидят коляску и поспешат отвести взгляд. Так было всегда, и едва ли свадебное торжество станет исключением. Из-за коляски взгляды на Алисе никогда не задерживались. Так зачем наряжаться и расфуфыриваться? Пустая трата времени!
Однако Лера продолжала колдовать, и Алисе давно наскучила эта возня. Профессиональный стилист наверняка справился бы намного быстрее.
— Счастливая? — горько усмехнулась Алиса, разглядывая свое отражение в зеркале. Оттуда на нее смотрела незнакомка: белое атласное платье с кружевным лифом, фата, струящаяся по спинке кресла, яркий макияж, превративший ее в куклу: длинные ресницы стали еще длиннее и приобрели изящный изгиб, глаза теперь казались чуть ли не вдвое больше и словно остекленели, а пухлые губы налились искусственным, безжизненным блеском и выглядели так, словно были накачаны силиконом. Все это Алисе не нравилось, и, не будь она инвалидом, ни за что не допустила бы подобной вакханалии, однако в ее положении проще было промолчать: какой смысл улучшать свою внешность, если ты уже себе не принадлежишь?
С прической дело обстояло гораздо лучше: строптивые космы наконец-то были укрощены и уложены в толстую гладкую косу, обрамлявшую голову тугим золотистым венцом. Судя по всему, «голливудская волна» Лере все же не удалась.
— Коса даже лучше: не растреплется! — заявила в свое оправдание подруга, заметив, что Алиса придирчиво разглядывает результат ее труда. — С этой прической ты прямо как сказочная принцесса! Родион будет сражен наповал! — добавила она с лукавой улыбкой.