Полина Луговцова – Курс на Арктур (страница 2)

Спустя несколько часов, уже ночью, из спальни родителей донесся звонок маминого телефона, а затем по взволнованным голосам мамы и Удава я понял, что они всё узнали. Помню, как сильно забилось мое сердце, но не от страха, а от безумной решимости, будто я готовился к бою с разгневанным великаном. Но «великан» даже не заглянул в мою комнату, а быстро оделся и ушел, хлопнув входной дверью. Только потом я услышал мамины шаги: она подошла к моей кровати, остановилась и вздохнула как-то очень жалобно. Я притворился, что сплю. Что я мог ей сказать? Она все равно бы ничего не поняла. Нет, она не глупая, просто я, наверное, объяснять не умею, точнее, сам себя понять не могу.

На следующий день занятия в школе отменили: на улице похолодало до минус десять, и в классах спешно меняли окна. Удав все оплатил и взял весь процесс под свой контроль. Вернулся поздно вечером, злой и уставший. Не разуваясь, прошел в мою комнату, тяжело ступая. Я с перепугу хотел было юркнуть под стол, за которым сидел, играя в компьютере, да не успел: жёсткая оплеуха обожгла мою левую щеку. Против моей воли слёзы позорно выплеснулись из глаз, и я вскрикнул, как перепуганный, но храбрящийся петух: «Не смей меня трогать! Ты мне не отец!» Удав ушёл, тяжело дыша, будто нёс на себе тонну груза. В дверь влетела мама и начала кричать, что я сам виноват и должен попросить прощения у отца, то есть у Удава, а ещё у директора школы и у всех учителей. Но заплакал Славик, и она ушла, так и не добившись от меня извинений.

После этого случая мама стала относиться ко мне так же, как и Удав: игнорировала, разговаривая только по необходимости. Через две недели был день рождения Славика. Они уехали вместе с ним праздновать в ресторан, куда, как я понял по их разговорам, было приглашено много гостей, а меня не взяли. Было обидно так, что я даже компьютер в тот день не включал: лежал на кровати, смотрел в потолок, глотая слёзы, и представлял, как пойду к железной дороге и лягу на рельсы, чтобы поезд мне ноги отрезал. А потом, когда спросят, почему я так поступил, скажу всем, что Удав довёл меня до этого.

Но мысль об этом испарилась, когда мне подарили велосипед. Это случилось в день моего рождения, спустя месяц с небольшим после дня рождения Славика. Вначале я решил, что поскольку мама пока не работает, деньги на подарок потратил Удав, и демонстративно отказался его принимать. Но мама заявила, что велосипед доставил курьер вместе с письмом от моего отца. Родного отца! Правда, кроме пожеланий хорошо учиться и быть молодцом, в нём больше ничего не было, да и написаны они были не от руки, а напечатаны на принтере, но сам факт потряс меня до глубины души: ведь я совсем не видел отца с тех пор, как он ушёл от нас. И, конечно, мысль расстаться с ногами мгновенно выветрилась из головы. Я решил, что ноги мне ещё пригодятся, и крутил педали, как сумасшедший велогонщик, мчась по дорожкам своего любимого парка, уже начавшего оживать от весеннего дыхания. Несколько дней я захлебывался от радости, думая о том, что мой отец всё-таки сумел дать знать о себе, что он жив и помнит обо мне. Каждое утро, едва я просыпался и вспоминал о подарке, в моей груди будто распускался огромный прекрасный цветок. Всё-таки счастье – самое лучшее чувство на свете! Но вдруг оно закончилось: однажды цветок завял, а вместо лепестков из него вылезли длинные и острые колючки, превратив мою жизнь в настоящую пытку. Цветок стал кактусом, а я – несчастным. Лучше бы не было этого велосипеда!

Всё это случилось не из-за того, что я упал и ободрал коленки (это пустяки, сто раз падал), и не потому, что мама отругала меня за порванные штаны и куртку. Все оказалось гораздо хуже. Я услышал через стену, как она в пылу выкрикнула Удаву: «И зачем ты только купил ему этот велосипед?!» А тот вдруг зашипел: «Тс-с… Мы же договорились…» А она как выдала: «Зря ты настоял, чтобы я сказала, будто это подарок отца! Его отец бросил нас обоих, ни копейки не оставил, специально прикинулся дурачком, чтобы алименты не платить. Зачем создавать у сына иллюзию, что его отец хороший?!» Вот тогда-то и осыпались лепестки прекрасного цветка в моей груди. Удав ответил тихо, но я уже приник ухом к стене и ловил каждое слово: «Меня он никогда отцом считать не будет, даже если я ему сто великов подарю. И не примет те велики. Да и не покупается любовь вещами. Мальчишка скучает по родному отцу, вот я и хотел его по-настоящему порадовать». Тут из моего облезлого цветка полезли колючки. Я думал, они заколют меня насмерть – жуть как больно было, даром что боль воображаемая! У меня даже слёзы потекли, да не просто, а ручьями. Давно так не ревел!

После этого я ещё больше возненавидел Удава, а к велику даже прикасаться было противно. Неделю думал, что с ним сделать. Мама заметила, что я больше на нём не катаюсь, и даже прощения попросила, что накричала тогда. Сказала: «Бог с ними, с драными штанами! Я ведь за тебя испугалась. Иди, покатайся. Только будь осторожнее. Не гоняй уж слишком».

В общем, проехался я на этом велике до моста и оттуда его в реку сбросил. Стоял и смотрел, как исчезает в темной воде его блестящий хромированный корпус, чувствуя, что вместе с ним исчезают в груди колючки измучившего меня кактуса. Река проглотила велик и потекла себе дальше. Пошел и я – в парк, который как раз начинался за тем мостом. Тогда я впервые и увидел Кристю, чему в тот момент совсем не обрадовался.

Она сидела на моем Космическом холме и что-то рисовала. Раньше этот холм был нашим с папой секретным местом, а после того как папа исчез, я редко на него поднимался, но сейчас как раз собирался погоревать там в одиночестве и шёл, не глядя под ноги. Она первая меня заметила. То есть, она меня заметила намного раньше, но я этого не знал и не видел её до тех пор, пока на холм не взобрался, а иначе нашел бы себе другое место. Хотел даже сразу уйти, но она уже заговорила со мной:

– Привет, метатель велосипедов! – И рассмеялась так, что мне захотелось её толкнуть хорошенько да тоже посмеяться, глядя, как она с холма кубарем покатится вместе с мольбертом, красками и кисточками. Просто так уйти я уже не мог и огрызнулся:

– Твоё-то какое дело?!

И нарочно сел рядом прямо на траву, делая вид, что мне все равно. А она заговорила дальше, будто не видела, что я злюсь:

– Я бы свой велик никогда не выбросила, но у меня его нет. – И давай возить кисточкой по листу, пришпиленному к доске.

Я нарочно в её сторону не смотрел, разглядывая украдкой с помощью бокового зрения, которое у меня было не хуже прямого (мама говорит, что это из-за особенной формы глаз – астигматизма, то есть). Вначале-то я подумал, что мы одного возраста: она выглядела, как мои одноклассницы – наверное, потому что была очень худая. Не кормили её, что ли? И походила на чуднОго персонажа из старого мультика (не помню, как его там звали… такого, с огромными выпученными глазами и ушами-тарелками). Мультик дурацкий, я его видел только один раз, поэтому и вспомнить не могу. Чебо… Чиба… Чубарашка, что ли? Мама в детстве очень любила этот мультик и расстроилась, когда он мне не понравился. А я вообще не понял, как такое смотреть можно: облезлый какой-то и скучный. И порадовался, что в моем детстве не такие жуткие мультики.

Я сидел и думал, что бы такое обидное сказать этой девчонке, а она вдруг отложила кисточку, порылась в сумке и вытащила горсть конфет.

– Угощайся!

И улыбнулась так, что вся моя злость мигом куда-то исчезла. Я вообще-то к конфетам был всегда равнодушен, предпочитал картошку «фри» и наггетсы, вот их я готов был лопать, даже если не голоден, только мама редко разрешала, считала вредной едой. Так что даже не знаю, зачем я взял конфету, да еще и «спасибо» сказал. И ведь не собирался с ней знакомиться, но назвал свое имя, когда она сообщила, что ее Кристей зовут – сокращение от Кристины.

Вспоминая тот день, я с ужасом представляю, что было бы, если б я тогда свернул куда-нибудь, заметив её издали. Тогда бы вообще не было никаких шансов на спасение мира. Может быть, их и теперь нет, но благодаря ей я хотя бы знаю, что нужно делать. Только об этом потом.

А в тот день я ещё многого не знал. Просто сидел и жевал приторно-сладкую мармеладную конфету, то катая в руке скомканную в шарик оранжевую обертку, то расправляя её и в сотый раз перечитывая дурацкое название «Рыжая-бесстыжая». Забавно, что у Кристи были такие же рыжие хвостики, как у нарисованной на фантике конопатой девчонки.

Её рисунок на мольберте выглядел странно: расплывшиеся голые деревья под чёрным небом, а перед ними – часть озера, очерченная широкой жёлто-чёрной полосой, похожей на сигнальную ленту, какой полицейские ограждают место преступления. На поверхности озера виднелись какие-то знаки, нарисованные красным цветом. Присмотревшись, я разглядел в них буквы, как будто искажённые волнением воды. Они составляли два непонятных слова: NHЭТ AHOE. Я спросил, что это значит. Оказалось, она и сама не знала. Объяснила, что увидела всё это во сне, вот и решила нарисовать. И добавила, что этот рисунок ей совсем не нравится, но в нём может скрываться тайный смысл.

Я ей тогда, конечно, не поверил, но от её слов повеяло какой-то необъяснимой жутью. Да к тому же деревья на её рисунке были похожи на те самые не любимые мной клёны, что мы видели перед собой. Только они были подёрнуты зелёной дымкой, оттого что листья из почек уже полезли, а Кристя изобразила их совсем голыми. Но это были точно они: стволы так же искривлены, на одном – огромный нарост, будто из дерева голова чудовища высовывается, другое согнулось к земле, вот-вот завалится. У меня даже мурашки поползли, пока я их разглядывал.