Полина Крайнова – Не совсем так (страница 4)

– Откуда машина у такой молоденькой девушки?

– Угнала, а хозяина съела. Страшно?

Он резко поворачивается ко мне, наваливается на подлокотник и придвигается совсем близко, так что, оцепенев от ужаса, я вижу лунные кратеры его радужек.

– Нет. – Он так же резко садится обратно, как ни в чём не бывало.

Выдыхаю застрявший в горле воздух. Вот это контрастный душ! Что ты такое, кареглазый?

Мне не хочется, чтоб он видел, до чего сильно напугал меня, хотя вряд ли мне удалось это скрыть хоть капельку. Открываю сумку и снова ищу что-нибудь – выигрываю время, чтобы взять себя в руки. Нахожу, например, утренние леденцы. Будешь? Будет. Фантик, не спросив, по-свойски оставляет в кармашке двери.

До адреса, который он назвал, сорок минут езды. До моего дома ещё столько же. Пристегните ремни. У меня такое чувство, будто происходит что-то очень важное, мне хочется почему-то всё запомнить, всё одновременно ускорить и замедлить.

– Три самых важных факта, которые о тебе нужно знать.

– Вот это подход! – Он ухмыляется и закусывает губу. – Ну хорошо. Давай даже пять. Первое: любимая книга – «Двенадцать стульев». Второе: я стану великим актёром. Третье: перееду в лучший на свете город Лос-Анджелес. Четвёртое: я не даю второго шанса. И пятое: ненавижу кинзу.

– Кинза действительно входит в пять самых важных вещей?

– Ненависть к кинзе определяет меня как личность. Кинза odium ergo sum[1].

Восторг! Ну просто восторг! Какая умопомрачительная, какая великолепная чушь!

– Как ты стала училкой?

– Ничего интересного. С детства нравилось в школу играть. Но я даже не стала ещё. А ты, получается актёр, да?

– Выпускник Высшего театрального училища имени незабвенного Михаила Семёновича Щепкина к вашим услугам.

– Ну и скоро ли ты станешь великим?

Чувствую плечом чуть затянувшуюся паузу. Отвечает тоном, совсем не соответствующим моему ироничному вопросу, как будто уже не в первый раз приходится говорить очевидное, как будто трёхлетке объясняет, что не надо трогать плиту:

– Мы не шутим об этом. Ясно?

– Ясно.

– Я закурю?

Вообще-то, я не курю в машине, я в принципе нечасто курю. Но говорю «ага», потому что хочется как-то загладить эту неловкость, эту свою дурацкую насмешку в голосе. Ну ведь и правда, с такой уверенностью, с таким подходом разве можно не стать великим?

Он закуривает и продолжает уже прежним тоном:

– Есть один проект, на который я ставлю, скоро кастинг. У меня работает там один знакомый, и звучит это всё довольно перспективно. В любом случае это вопрос времени. – Я чувствую, что он расслабляется, садится удобней в кресле, как будто оно уже и не совсем автомобильное, а вполне себе прикаминное солидное кресло. – Видишь ли, я всегда знал, что получится. С самого детства все говорили, что мне нужно на сцену, вот сколько себя помню. В три года я уже читал наизусть Маршака на табуреточке. В шесть сам мастерил себе костюмы из того, что находил дома. Я шил, сам, представляешь? Устраивал целые спектакли, с разными ролями, с переодеваниями. Я сделал костюм Колобка из подушек и пододеяльника. На мою «Красную шапочку» приглашали соседей. Абсолютно все видели, что я буду актёром! Кроме родителей.

Я слышу недобрую нотку в последних словах, но не могу не спросить:

– А родители?

– А родители… А родители отдали меня в спорт.

– Ого, в какой?

Смотрит на меня, как будто я сказала что-то странное:

– В другой раз. А кто твои родители?

– Эм… мама бухгалтер, папа… – Я мнусь, думая, как лучше ответить, и улавливаю растущее любопытство:

– Так-так?

– Последний раз, когда я спрашивала, официальной версией была строительная фирма.

– Давно он ушёл?

– Даже не знаю точно… В мои четыре он точно ещё жил дома. У него тогда была автомастерская, он брал меня на работу. Потом начались постоянные командировки. К моменту, как я пошла рисовать, это значит в шесть, он уже появлялся раз в месяц на несколько дней.

– Ждала его?

– Не то слово! Мама сделала мне веревочки в коридоре вдоль стен, такие, знаешь, как белье сушить, только вдоль стен. И я делала на них галерею, весь месяц, вешала туда новые рисунки. Папа приходил, покупал билет за настоящие деньги… – смущаюсь вдруг. Нужно ли ему моё такое личное? –  В третьем классе появился отчим.

– И ты его, конечно, ненавидишь?

– С отчимами не бывает по-другому, да? Почему ты спрашиваешь?

– Просто хочу знать, кто ты.

Интересовало ли раньше кого-то, кто я? Мой первый парень закатывал глаза, когда я говорила о семье, и просил его не грузить.

Но Ян спрашивает так, будто важно каждое словечко, как будто действительно хочет разобраться, понять, всё запомнить. К моменту, как мы доезжаем до его дома, я успеваю рассказать половину своей жизни.

Заморская территория Великобритании, оспариваемая Испанией, на юге Пиренейского полуострова. Соединена с ним песчаным перешейком. Занимает стратегическую позицию над Гибралтарским проливом, соединяющим Средиземное море с Атлантическим океаном. Площадь меньше семи квадратных километров. Население примерно 34 000 человек. Известняковая Гибралтарская скала.

Вот так заканчивается мой вечер.

Леся широко раскрывает рот и зубасто откусывает большой кусок круассана. По рифмующейся с помадой (которую она так бережёт от круассана) вопиюще красной водолазке рассыпается стая крошек. У дядьки за соседним столиком как будто появляется повод наконец-то поразглядывать её грудь. Нет, это не грудь, это самые настоящие груди!

Вкрадчиво, но громко Леся говорит:

– Однажды я отрезала ухо соседу, который пялился на мои сиськи.

Дядька на секунду выпучивает глаза, потом смущается и куда более внимательно и усердно, чем Лесю, начинает изучать дно своей чашки. Подруженька моя стряхивает крошки закольцованными пальцами с неудивительно-красными ногтями и как ни в чём не бывало продолжает рассказывать с того места, на котором принесли круассан:

– Ну и к вечеру уже температура поднялась. Я ему говорю: ты ложись в гостевой, чтоб я тебя не заразила. И ушла спать пораньше. А ночью просыпаюсь, уже часа четыре было, наверное, голова так болела, я сначала даже не запомнила, потом уже посмотрела.

Отхлёбывает кофе, нет, скорее даже не отхлёбывает, а нежно целует кофейную чашку, оставляя на ней помадную подпись.

– В общем, просыпаюсь, время четыре, голова болит страшно, ломит всё. Я ему кричу, чтоб таблетку принёс. Ну и тишина, ничего. Спит, думаю, позвоню. А я же его ещё попросила, когда ложилась, чтобы телефон рядом держал, если мне вдруг что-то… Ну и, короче, не берёт. И звонок не слышу. Так-то у нас кабинет же напротив спальни и двери дурацкие, масик всё поменять хочет, на итальянские, Винченцо, Винсето… не помню, как их. Как же это… Точно на «Вин» начинается…

Слушаю и поражаюсь этой женщине. Наш завтрак начался с новости о том, что ей изменил муж, а сейчас вот её совершенно искренне волнует название дверей. Лесе, кстати, двадцать три, кого вообще волнуют двери в двадцать три?

Вернее, нет, завтрак даже не начался с этой новости! Он начался с рассказа об ультрамодных и жизненно необходимых туфлях, которые она видела на девушке по дороге, продолжился поздравлениями с моей новой работой и только потом, только после этих постыдно неприоритетных тем…

– Я пошла смотреть, а его вообще дома нет. Просто нет, и всё, представляешь?

Качаю головой. Не представляю. Вообще, не представляю, как она может говорить об этом настолько спокойно, как будто книжку пересказывает, как будто не о себе.

Мне приносят мою еду, но, кажется, как-то неприлично есть в такой ситуации.

– Ну я по локатору смотрю, где он. А он, блять, на Воробьёвых горах!

Я почему-то думаю, что эта её эмоция больше похожа на возмущение ребёнка, у которого отобрали игрушку. Даже не обида, а удивление какое-то: как посмели? Вообще-то, действительно удивительно, что кто-то может добровольно отказаться от такой женщины, как Леся.

– Там есть такое место, где можно на машине прямо к набережной подъехать. Это я ему показала, меня бывший туда возил.

Остывает мой красивый завтрак за восемьсот рублей. Но есть его, пока она рассказывает, было бы всё равно что жрать попкорн за просмотром «Списка Шиндлера».

– А дальше, Катя, пиздец. Я лезу к ней в соцсети, ну это я давно ещё нашла, я давно знала, что это она. Ну, думала, конечно, может, всё-таки нет, но знала всё равно, что да. Знала. Лезу я, значит, туда и вижу – фотки выложены двадцать минут назад. С нашей набережной. Просто в лучших традициях, понимаешь, Кать, как положено! Две руки, блять, потом огонечки в реке отражаются, обязательно рука на её коленке в машине, и потом ещё фотка такая, знаешь, типа мы обнимаемся, но лица не видно. Типа угадайте, блять, с кем. За полтинник мужику, а он такой вот ересью занимается. Просто самая ебейшая пошлятина.

Леся откидывается на спинку кресла и допивает залпом апельсиновый сок. Медленно, аккуратно ставит стакан, будто ему ещё нужно поймать баланс на столе, чтобы не упасть.

– Леся, я даже не знаю, какой вопрос задать. И что дальше?

– Ну и чего, ничего. Выпила таблетку, написала ему, что он мудак, и пошла спать.

– Просто спать? Да как? Да я бы… Да это же…

Если бы такое случилось со мной, она сейчас отскребала бы меня от пола, а я лежала бы в луже слёз и даже рассказать ничего не могла бы.