Полина Крайнова – Не совсем так (страница 3)

– Витя, пускай попробует, пускай. Может, и получится, что ж плохого, пускай работает ребёнок, лучше же, чем мотаться неизвестно где.

– Да пускай работает, я ж ничего не говорю. Учёбу только пусть не забрасывает. – Он снова уже отвернулся к телевизору.

Лучше б не выходила.

– А тут вторая учительская, тут уже такая, неофициальная, чай-кофе-потанцуем, это уже сюда. Если с обеда что вкусное дети не доели, сосиски там или котлетки такие, знаешь, говяжьи у нас Люба делает, с укропчиком, – это сюда приноси, здесь потом за чаем всё с девочками съестся. Ну и если что-то такое… Сама понимаешь, про детей или про кого-то из учителей… Это тоже лучше здесь. В той учительской разные люди, в старшей школе вообще все в основном такие… Ну знаешь, сами по себе. И гордые очень, всё-то они знают, как правильно, методиками обвешались, и мы им не чета. Мало ли чего потом родителям скажут или Муравью. Ты не подумай, директор у нас мужик хороший, он перед родителями всегда за нас, но может и поорать иногда, особенно если у них с его Лерой там нелады.

– У него же Юля там?

– Да тьфу на тебя, Юля у неё. Юля наша девочка, умница, это секретарь. А я тебе про девицу его говорю.

Понижает голос, берёт меня за локоть и придвигает ближе своё лицо. Морщинки у её глаз разлетаются к вискам картой метрополитена, и сквозь сильный запах духов проступает печальный капустный вкус. В уголке у переносицы, где-то в районе Тургеневской, собрался чёрный комочек от туши. Оказывается, впервые за два с половиной часа инструкций и экскурсий она говорит о чём-то, что её действительно трогает. И из стареющей классной руководительницы она вдруг превращается в ребёнка, тянущего меня за рукав, чтоб показать свой тайник с сокровищами:

– У него ж Лера эта, они уж года три, наверное, живут вместе. Уж я не знаю, где он её откопал, но от жены-то он из-за неё и ушёл. А самое-то, самое главное не сказала! Двадцать семь лет ей, представляешь! Двадцать семь! У него ж дочке двадцать девять, а этой двадцать семь. Дочка, конечно, когда узнала, говорят, скандал закатила…

– А кто говорит?

Теряется, как будто немножко даже обижается на мой вопрос. Хотя, в самом деле, вряд ли он сам рассказал? Вот кто это говорит, как об этом стало известно всем?

– Ну кто, кто… люди всё знают. У нас тут такой коллектив, все как на ладони, всё-таки каждый день бок о бок сколько лет уже, все как облупленные. Кого муж бьёт, у кого дочь гулящая, у каждого свои какие-то… моменты. Как говорится, все не без греха. У тебя-то есть кавалер?

Интересно, если я скажу, ну например, что есть сразу два, сколько дней уйдёт на то, чтоб об этом знал весь второй этаж? В старшей школе, на третьем, видимо, не так беспокоятся о семейном благополучии коллег.

– Нет.

– Ну ничего, ничего, молоденькая совсем ещё. У вас там в педе совсем, поди, мальчиков нет?

– Немного, конечно. Мальчики в основном у физиков и у физруков.

– Ну физик у нас пожилой уже мужчина, разведённый, конечно, но это мы всяким Лерам оставим. Всё-таки не пристало юной девушке так, чтоб в два раза старше…

– Да я и не ищу, спасибо, у меня учёба, работа теперь, есть чем заняться.

Ох, мне на хрен не упёрлась эта учёба, я вообще не так предпочла бы проводить вечера! Но капустная сводница и сальный физик не упёрлись мне ещё больше. Но Оксане Алексеевне не очень подходит такой ответ.

Почему учителя любят такой яркий макияж? Чтобы дети на них лучше фокусировались? Красное – рот, всё, что из него выпадает, – истина.

– Учёба-работа – это всё хорошо, я вижу, что ты девочка-умничка. Но это всё успеется, надо и погулять, пока молодая. У нас Рома, физрук, хороший мальчик, красивый. И англичан-мужчин у нас двое. Анатолий-то Петрович семейный, а вот у Васильолегыча вроде никого нет. Постарше тебя, конечно, лет тридцать ему. Он человек пьющий, но добрый. И историк у нас молодой в этом году пришёл, Игорь, но тут ничего сказать не могу, не знаю.

– Спасибо, Оксана Алексеевна, буду иметь в виду!

– Ты в виду имей, имей, но из себя тоже не строй. Оно, конечно, пока молодо, надо нагуляться, но в девках тоже засиживаться ни к чему. Вот у нас Татьяна Алексеевна…

В следующий раз я вижу Яна спустя почти неделю. Я иду с детьми вниз по лестнице, он поднимается. Вижу его кудри ещё за два пролёта и сразу узнаю. И только теперь понимаю: всю неделю высматривала.

Он проходит мимо, и я не смотрю, не смотрю, отворачиваю голову – смущаюсь вдруг своего неожиданно обнаружившегося интереса.

Ещё через час вижу его говорящим у раздевалок с одной из учительниц. Снова ловлю себя на странном волнении. Не думала я о нём всю эту неделю, не до того мне было, а вот надо же – смотрю на него через коридор и чувствую, как бурлит от этого у меня в животе. Караулю у раздевалок своих детей и спиной чувствую, как он стоит там.

И вот вечер, уже подхожу к турникетам и вижу его, тоже идущего к выходу. Пытаюсь изобразить лицом беспокойство, хотя не ручаюсь, что выглядит похоже, и начинаю старательно искать в сумке очень нужное ничего. Ничего и не нахожу – как раз к моменту, как он меня догоняет. Выходим на улицу друг за другом. Я иду чуть впереди и краем глаза слежу за ним, чтобы соответствовать его темпу: не сможем же мы долго идти рядом молча.

– Нашли то, что искали?

– Простите?

– В сумочке. Нашли то, что так искали?

Догадался? Так ненатурально выглядело?

– Да, спасибо. – Ну всё. Расправляю плечи, выдыхаю, чтобы не волноваться. Поехали! – А мы, кажется, уже переходили на ты?

– Ты куришь? – Мы выходим за ворота школы, он уже с сигаретой в губах (почему в губах, а не во рту? Красивые какие!).

– Угостишь? – Конечно, я курю. Чего я только не делаю, когда предлагают! Не хотелось бы тут, конечно, вдруг дети ещё, но беру у него сигарету, смотрю выжидательно… Зажигалку протягивает, а не даёт прикурить. Вот и спасибо: по-моему, эта сцена с протянутой зажигалкой всегда выглядит шалависто.

Зажигалка необычная, бензиновая, старая. Кручу в руках, пытаясь разглядеть надпись над потёртым рисунком. Море, гора.

– Гибралтар. Это от отца. – Он хмурится и забирает у меня зажигалку. Закуривает.

– Это такой экзотический туризм или он как-то связан с Гибралтаром?

– Связан. Был.

Прикусываю язык. Это же не тот случай, когда надо говорить «соболезную»? Разве это слово вообще бывает хоть когда-нибудь уместно и не бессмысленно?

– Он работал в посольстве. А я там родился. – И уже опять ни тени хмурости на лице – наоборот, улыбается, будто в игру приглашает. Это вроде бы пауза для вопросов, но ещё пару минут назад я не поручилась бы, что Гибралтар – это страна и там даже роды принимают.

– И давно ты в России?

– Почти всю жизнь на самом деле.

Очевидно, что это должно быть около Гибралтарского пролива (и то, есть же эти парадоксальные Вашингтоны). Но сверху или снизу? Звучит не по-арабски. Чья-то колония, наверное.

– Значит, ты ведёшь продлёнку? Сколько тебе лет?

– Девятнадцать. – Я хочу спросить его тоже, но почему-то стесняюсь. Что-то есть в его интонациях такое, что заставляет меня чувствовать себя не просто младше (вблизи почему-то понятно, что разница у нас лет семь, вряд ли больше), а как-то… ниже рангом, что ли. Я вот так же с учениками говорю. Это… снисходительность?

Я докуриваю, и он сразу протягивает мне ещё одну. Внешность модельная, конечно! Карие глаза ещё темней волос – это специально у него так, для пущего эффекта? Косой шрамик на левой щеке – единственная неточность. Очень неприятно, но очевидно: он отлично знает, до чего очарователен. Ч-ч-ч-ч… не моя это остановочка.

– Как тебе школа? – Надо же что-то спрашивать, ненавижу тишину.

Он ухмыляется:

– Это временное явление. Честно говоря, я абсолютно не планирую надолго задерживаться на этой ступеньке. Но дети мне нравятся больше взрослых. В них тоже уже полно гнильцы, но они ещё не очень умеют её скрывать, и это как-то честнее.

Неожиданно. Ни тебе «цветы жизни», ни «наше будущее». Хотя, наверное, я понимаю. И говорю:

– Мне сегодня мальчик без зазрения совести сдал своего соседа по парте с его глупой матерной записочкой. Прямо выкрал у него из портфеля и принёс мне улику. Да, пожалуй, так. Взрослые делают это прикрываясь какими-то мотивами, оправданиями. А дети – на чистом энтузиазме. Вообще, мне кажется, материться так нелепо могут только третьеклашки и телефонные мошенники.

Он смеётся и смотрит на меня с любопытством. Наклоняет голову набок игриво:

– А с тобой будет повеселее в этой поганой школе.

– Подвезти тебя? – произношу быстрее, чем успеваю подумать, как это будет выглядеть.

Он улыбается и кивает. Чувствую себя, будто в шахматах сделала глупость и мучительно долго ждала, чтобы убедиться: соперник не заметил.

Ну и здорово, ну и хорошо, не хочу домой.

Мы идём к машине, и я думаю, что, наверное, кажусь людям смелей, чем есть. На самом деле я сама ведь удивляюсь, откуда берётся наглость на такие вот предложения, на все эти штуки, которые я говорю неожиданно для себя самой. Всё это ведь просто потому, что говорю я быстрей, чем думаю.

Он открывает дверь, садится, захлопывает – всё это очень уверенно, как в такси, а не: «Ой, извините, спасибо, не надо, я как-нибудь сам, ну хорошо, спасибо, спасибо».

Почему я даже не подумала: вдруг он маньяк? Почему он не подумал, что я маньяк? Ведь даже не попытался отказаться!