Полина Корицкая – Демоверсия (страница 41)
– Ты права.
Он замер на секунду и взял вилку.
– Боже мой, как вкусно!
Аня рассмеялась.
Наевшись, они пошли гулять. Рука Яна постоянно касалась Аниной головы, трогая волосы, которые росли по сантиметру в минуту и падали под ноги прохожим. Аня сорвала по пути веточку можжевельника и, смеясь, засунула ее себе в рот: «Смотри, я голубь мира!» – и взлетела на мост. Ян подлетел к ней и встал рядом, и они сфотографировались на мосту, а потом стояли и смотрели на воду, в которой тонули огни Белостока. В реке отражались купола храмов, махины торговых центров, звезды и огромная оранжевая луна.
– Мне кажется, я смогу нарисовать это по памяти, – сказала Аня.
Ее голова превратилась в машину, камеру-обскуру, непрерывно и четко воспроизводящую картинку. Она слушала шепот Яна, склонившегося над ней, беспокойные крики птиц вдалеке и песни, доносящиеся с набережной, и уши ее являли собой совершенное звукозаписывающее устройство.
– Я не могу ничего тебе обещать, – сказал Ян.
– Я знаю. Но, что бы ты ни решил, я приму твое решение.
А потом добавила, глядя на воду:
– Я думаю, что смогу быть в этом городе счастливой, – и вдруг почувствовала себя несчастной, и потянула Яна вперед, уводя с моста.
Они спустились вниз по улице и окунулись в шум толпы, ночную жизнь центральной городской улицы, где все смеялось и блестело.
– Смотри, здесь, кажется, кафе.
Аня увидела какой-то каменный закуток с неприметной вывеской.
– И правда, – удивился Ян. – Надо же, я никогда его не замечал.
Кафе было уютным, маленьким, там звучала музыка, и они начали танцевать. Аня кружилась в объятиях Яна, понимая, что все кончается.
Но я никогда не смогу жить без тебя, Я не смогу: Не уходи, я буду плакать.
Она запрокидывала голову, смеясь, и уже видела, как трогается автобус, а Ян стоит на обочине.
Успокойся, у нас остается так мало времени,
Так мало времени, любовь моя, не будем же его терять[81].
Он держал ее за талию и кружил, уже ощущая на плече невеликий вес ее дорожной сумки.
– Рахунэк прошэ[82].
Аня закрыла глаза и откинулась головой на сиденье. В руках завибрировал телефон. Она прочла эсэмэс:
«Ten, kto wyjeżdża, zawsze zabiera ze sobą tylko jedną trzecią goryczy. Dwie trzecie dostaje ten, kto zostaje»[83].
Внутри коробки что-то тихо ухнуло, и Светка крикнула:
– Бежим!
Как только они выскочили из сарайки и закрыли дверь, раздался громкий хлопок, испуганный визг животных – и все затихло. Они громко выдохнули и рассмеялись.
– Вот видишь, ничего не случилось.
Аня и Светка вернулись домой.
– Сегодня твоя очередь готовить!
Аня вздохнула и поплелась на кухню. Она положила в скороварку кусок свиной ноги и залила холодной водой. Скоро придет мама, и надо успеть приготовить, и так из-за этих глупостей слишком поздно начала.
Мама работала на Центральном рынке – торговала сувенирной продукцией и цветами. Вернувшись домой, она стояла с каким-то перекошенным лицом и тяжело дышала. Волосы у нее были растрепаны.
– Ой, мама, привет… – Аня обернулась и махнула рукой. – Извини, я не успела… Что случилось?
– Отец дома?
– Нет вроде.
– У нас пожар.
Да, вполне возможно, что трещина была в стекле изначально, еще на каком-то отдаленном этапе проектирования, – и все события Аниного детства были как раз именно таким этапом. Она еще не была собой; лист стекла еще не сформировался, не выплавился, но уже имел внутри непоправимый изъян. Позже, глядя на трещину в готовом витраже, Аня подумала, что точкой проявления этого изъяна, этой внутренней слабости для нее стала картинка пожара в соборе. Чернеющая роза в шипованном треугольнике, горящая конструкция лесов. И – музыка, лопнувшая в этом пожаре, пепел, годами кружащийся над землей, а после – оседающий порохом.
– Привет, ребята. Это Влад. Впрочем, вы уже знакомы.
– Ага. – Сережа пожал Владу руку, скептически глядя на него.
– Он будет играть вместо…
– Мы поняли.
– Начнем?
Арнольд расчехлил виолончель и провел смычком по струнам, прислушиваясь к звуку. Василий продул флейту, постучал ею по коленке и протер мундштук носовым платком, а потом взял заданную ноту. Аня поставила тексты на пюпитр и негромко распевалась.
– Вась, давай с твоего соло. Влад, готов?
Влад кивнул и взял аккорд. Арнольд поморщился.
– А ритм задать?
Влад остановился, тряхнул головой и отстучал ногой несколько ровных ударов.
– Ну, и чего не вступаешь? – раздраженно спросил Сережа.
– А, щас, чего-то не получилось…
Он начал заново, и все вступили, каждый в свою очередь, но в воздухе нарастало странное напряжение, словно кто-то медленно выкачивал из комнаты кислород.
– Влад, погоди. – Василий остановился и посмотрел на него. – Попробуй ритмичнее, ты сбиваешься.
– Ок, – сказал Влад и хлебнул пива.
Аня досадливо поморщилась.
– Я же просила тебя, давай не будем пить на репетициях.
– Да ладно тебе! Мы же все играем. Развлекаемся.
Они продолжили играть. Влад справлялся неплохо, ритм выправился, но кислорода становилось все меньше.
После репетиции Василий отвел Аню в сторону и сказал:
– Слушай, Ань… Знаешь, мне что-то Влад не очень нравится. Ты прости, но я не хочу с ним играть. Если будет кто-то другой, ты зови, я вернусь, но сейчас… Сейчас я выхожу из игры.
Аня сказала, глядя в пол:
– Конечно, как знаешь…
Она закрыла за ним дверь. Влад, незаметно наблюдавший эту сцену, подошел к Ане.
– Да пусть катится! Он вообще группу своего звучания лишал. Попсовик.
– Да как ты можешь? – возмутилась Аня. – Ты не понимаешь, что это важно? Все важно, каждый человек!
– Ой, да ладно. Незаменимых людей не бывает.
Он отхлебнул пива и щелкнул зажигалкой.