Полина Корицкая – Демоверсия (страница 36)
– Спасибо. Я буду носить его, не снимая.
Плафон был из очень тонкого стекла (один миллиметр – автоматически подумала Аня). Она мыла его губкой – и вдруг вспомнила, что надо закрыть окно, и домыть посуду, и плафон вдруг лопнул, вонзившись в ее пальцы. Аня сжалась от внезапной боли и тихо, одними губами заплакала:
– Я понимаю!..
Она стояла у Птичьего Древа и смотрела, как падают яблоки.
Бум.
Бум.
Бум.
Аня наклонилась и взяла одно. Надкусила, и из-под пальцев побежал прозрачный сок. Яблоко было сладким и не вполне похожим по вкусу на обычное: в нем были какие-то неуловимые ноты малины, кагора и арахисового драже в цветной глазури. Она откусила еще раз, и вдруг ей на плечо села птица и тоже стала есть это яблоко вместе с ней. Птица клевала сочную мякоть и курлыкала, шевеля сложенными крыльями. Аня подумала, что эта птица очень похожа на ту, из ее сна, только сейчас она не ест ее, а кормит. Она чуть вытянула руку, чтобы птице было удобнее клевать, и та пересела прямо на яблоко. Красная кожица стала быстро-быстро покрываться рваными белыми точками, из которых бежал сок и стекал по ладони вниз, впитываясь в землю.
Аня услышала какой-то шум и подняла голову. Она увидела, что к ней летят еще птицы, и еще – целая стая разных птиц. Все они были маленькими, самая крупная не больше голубя. Они обсадили Аню целиком: птицы сидели на ее плечах, на вытянутых руках, на голове, самые мелкие цеплялись коготками за волосы и платье. В воздухе стоял радостный гомон, и Аня ощутила какую-то внезапную целостность, абсолютное единение с этой стаей. Ей казалось, что сейчас ее платье превратится в перья и она взлетит вместе с птицами-сестрами на верхушку яблони, и они покажут ей что-то такое, чего она еще не видела, что-то самое ценное, о чем она до сих пор не знала. Но платье оставалось платьем, и Аня не взлетала, но и птицы оставались с ней. Они вели себя как люди в обычной очереди – одна ела, а другие терпеливо ждали, и все клевали понемногу, чтобы хватило остальным. Когда одно яблоко кончилось, Аня бросила огрызок тут же, на землю, и подняла другое яблоко, желтое. Она заметила, что многие яблоки, лежащие на земле, были уже поклеваны, и ощутила благодарность к этим птицам за то, что они едят у нее с руки, позволяя ей стать причастной к их жизни здесь, в каганате. Аня подняла очередное яблоко, и следующая птица подлетела и раскрыла клюв. Это была маленькая синичка, она моргала бусинками глаз и щебетала, будто приветствуя и благодаря. Аня улыбнулась. Синичка улетела, вместо нее, широко переставляя лапами, откуда-то явилась старая черная ворона. Она каркнула, клюнула один раз и улетела. Ее сменила другая птица. Аня подумала, что это похоже на очередь за каким-то дефицитным продуктом, совсем как из ее детства, в девяностых, когда стая женщин, закутанных в платки, стояла за колбасой, продаваемой по талонам, – по много часов, иногда занимая место с вечера и возвращаясь каждые два часа, подменяясь с соседкой. Эти яблоки словно были такими талонами, только круглыми, и блестящими, и разноцветными, как арахисовое драже, и сладкими, как сахарная вата.
Наевшись, птицы возвращались на свои ветки. Аня не знала, сколько времени прошло, но постепенно рука ее опустела, и почти закончились отброшенные деревом яблоки под ее ногами.
Она стояла на том же месте, опустошенная, умиротворенная, и смотрела, как перед ее лицом кружит маленькая колибри – размером не больше обыкновенного шмеля.
Аня часто резала пальцы, ей было не привыкать, но в этот раз получилось как-то особенно больно, и она заплакала – беспомощно и беззвучно, склонившись над раковиной. Потом вытерла глаза и собрала осколки. Почти все были крупными, и она подумала, что можно склеить их, чтобы не покупать новую люстру.
Было уже поздно, и в мастерскую она поехала на следующий день, сложив осколки в пакет и обернув полотенцем. В это время в ее голове всплыла похожая картинка.
Она наливает горячий суп в стеклянную банку и плотно закрывает крышкой, а банку оборачивает полотенцем, чтобы суп не остыл, а банка не разбилась по дороге. Ставит в пакет и кладет туда еще батон и полпалки колбасы.
Влад работает монтажником на вышке, далеко в Подмосковье, и она привозит ему обеды. Она временно осталась без работы, Лиля в саду, и Аня совершенно свободна, поэтому может себе позволить долго кататься туда-сюда на электричке. Однажды Влад даже позволит ей залезть на вышку вместе с ним.
Она будет лезть вверх внутри узкой ржавой трубы, качающейся от ветра, по маленькой лесенке из ребристых железных прутьев. Ветер гудит в трубе, труба качается – туда-сюда, и Ане страшно, но она лезет за Владом, вперед, к маленькому круглому просвету. Когда они залезут наверх, он процарапает ключами на вышке их имена. Влад плюс Аня равно сердечко.
Раскольников умер во вторник, через несколько дней после концерта.
Он решил выбраться с друзьями на дачу, и нужно было ехать на электричке. На платформе была драка, он вмешался, заступившись за какую-то девушку, и незнакомый парень ударил его в челюсть. Раскольников потерял сознание и упал как-то странно, боком, прямо на железнодорожное полотно. Электричка не успела затормозить.
Ане рассказали на следующий день, когда все собрались на репетицию. Почти все.
Они так и сказали ей:
– Он умер.
Аня не знала, что ответить. Она только вспомнила, как Раскольников сдувал пыль с гитарного грифа во время концерта и что на нем была очень белая майка, а степовки – черными, и кухня на Чеховской была вся в его стихах, которые он писал прямо на стенах.
Она вспомнила, как Раскольников молился перед обедом. Даже когда был пьян.
Аня проверила совместимость осколков и обработала каждый спиртом, потом промазала края ультрафиолетовым клеем, соединила и включила лампу. Каждый осколок приходилось приклеивать отдельно, и ушло довольно много времени, но все получилось. Стеклянные швы было, конечно, видно, но это ничего.
– Это ничего, – сказала себе Аня и улыбнулась, погладив крестик на груди. Вернувшись домой, она села за ноутбук и написала:
– Я год не носила крестик. Вчера надела.
Это было не так просто, потому что у единственного крестика, который она нашла в доме, было сломано крепление, и пришлось воспользоваться пассатижами, чтобы можно было подвесить его на шнурок. Но Аня ощутила какую-то непреодолимую потребность в этом. Впервые за год, с тех пор как она сдала золотой крестик в ломбард.
Влад был большим скептиком. Когда умер Раскольников, он сказал: «Ну и где был этот ваш Бог, когда твой друг упал под электричку?»
Сейчас Аня снова верила в Бога. У нее было ощущение чуда, какого-то огромного Божьего дара, за который хотелось возносить хвалу. Ну или хотя бы просто надеть крестик.
Аня знала: трещина начала расти, когда они с Яном начали переписку. Но – могла ли она удержаться от ответа? Могла ли предотвратить те события, которые случились позже, и – хотела ли на самом деле?
– Удало чи ще![57] Твой хриплый шепот победил расстояния и коварство техники. А я сижу со свечами, слушаю музыку и думаю, чем могу отдариться за такой роскошный подарок.
Аня обрадовалась, что ее праздничный блюз все-таки дошел, но вместе с тем испытывала недоумение: они болтали уже час, а он никуда не торопился. Неужели дома его не поздравляют?
– Ты что, один сидишь?
– Один.
– Почему?
– В двух словах не объяснишь. Когда-нибудь… Зато в это время меня начинают поздравлять полуночники. Это сделает примерно тысяча человек, и я им всем буду очень благодарен. Когда люди верят в тебя – это очень помогает. Вежэ в чебе[58].
– И при этом ты сидишь один… Просто в голове не укладывается, как это возможно. Вот бы мне оказаться рядом…
Она встала и посмотрела в окно, закурила и намотала бандану на кулак. Потом порывисто села и написала:
– А может, мне к тебе приехать? Пока не вернулись дети. Пока я могу…
Но Яна уже не было в сети.
Аня легла, ощущая в теле какую-то странную пустоту. Она то закрывала глаза, то открывала, то вставала и смотрела на молчаливый телефон, то снова ложилась. Ближе к утру она все-таки отключилась. Проснувшись, первым делом снова взяла телефон. Там было сообщение.
– Чытай мне уважне[59], Аня.
Она замерла.
– В четверг вечером ты садишься на поезд.
Она ощутила такое волнение, что не смогла дочитать и погасила экран. Взяла сигарету. Закурила. Снова открыла сообщение.
– В пятницу утром пересаживаешься на автобус до Белостока, через три часа я тебя встречаю.
Она выдохнула дым с тихим звуком, похожим на стон.
– Заселяемся, потом гуляем по городу, а вечером идем ко мне на работу работать. В ноцы бэндэ у чебе[60].
Аня взяла бандану и закрыла ею рот.
– Рано утром в субботу я уезжаю в польскую глубинку на съемки, работать рыцарем-каскадером. Навряд ли удастся тебя с собой взять, хотя я постараюсь. Возвращаюсь около семнадцати часов, остаюсь с тобой до утра воскресенья и провожаю на поезд.
Буквы перед Аниными глазами плясали и расплывались, а в голове стучалась одна мысль.
– Прошэ показачь пашпорт, пани, пани[61].
Даже не задумываясь, она прикрепила к сообщению копию паспорта.
–