Полина Измайлова – Развод. Свекровь - а я говорила! (страница 5)
— Ой, ой. Спокойно. На голос тут давить не надо. Есть бумага, подпись твоя.
— Я не подписывала ничего, — отвечаю, начиная закипать. — Это подлог.
— Подлог? М-м-м, какие слова… Ну так иди и докажи. В суд. Или в передачу “Пусть говорят”. Мне всё равно. Здесь тебе не рады, Луша, ясно?
— Ясно. Мне прямо сейчас полицию вызвать или как?
— Полицию. Ой, боюсь, боюсь, — нагло гримасничает жаба Ольга. — Давай. Только помни, у меня, на минуточку, брат как раз оттуда. И нотариус близкий друг. Очень близкий.
Она что, дает понять, что отцу рога наставляет?
— Так что, если ты рассчитывала устроить спектакль и орать, что здесь есть твоя законная доля, не выйдет. Всё. Пошла вон, попрошайка.
И грудью выталкивает меня на лестницу.
У меня в голове не укладывается.
Я — попрошайка?
Это тот дом, где я росла! Мой дом! Где пахло пирогами и мамиными духами.
Где на стене в гостиной висел бабулин ковер с оленями, а на подоконнике в своей комнате я сидела, смотрела в окно и мечтала стать актрисой!
А теперь — чужая. Лишняя. Никто.
Последнее, что вижу — колыхающиеся в леопёрде окорока.
Мама была стройная, почему папа выбрал вот это? И любит ее. Олюшкой зовет, своей звездой.
Звезда, блин…
Нет сил скандалить. Просто поворачиваюсь и иду вниз по лестнице.
Не рыдаю, не устраиваю сцен. Устала. Всё, что могла — уже прожила внутри себя.
И отца ждать смысла нет. Он со своей звездой спорить не будет. Разведет руками и скажет, ну, Лушка, ну как-то так, прости…
Прости. Не грусти. Похрусти…
Не реветь, Лукерья! Ты же у нас “Лухари”! Значит, всё будет.
Про “Лухари” — это еще со школы так шутили. Типа “лакшери”, люкс, но по-нашему, по-бирюлёвски. Я сначала злилась, потом забила, даже прикольно. Луша — люкс, вот так!
На улице ветер.
Волосы в лицо бросает.
Иду по тротуару, не зная куда. Думаю о гостинице — дешевой, пусть хоть с тараканами, но с подушкой и одеялом.
Хотя почему дешевой-то? Деньги у меня есть, я же зарабатываю? И откладываю.
Открываю телефон, чтобы посмотреть адрес ближайшей. И в этот момент приходит пуш.
Читаю сообщение дважды.
Сто тысяч.
Кеша Карточка.
Трижды читаю.
Торможу, застываю.
Меня словно кулаком резко ударило в грудь. Он перевел себе деньги. Сто тысяч. Мои. Мой непризнанный гений знал пароль от приложения.
Конечно знал! Я же ему доверяла. Доверяла настолько, что даже не подумала менять настройки. Мы же семья. Были.
Срываюсь. Хочется убить гада!
Набираю его. Гудки. Один. Два. Три. Он не берет. Обрывается — занято. Новый набор — занято.
Занято. Занято. Занято! Черт!
А чего я ждала? Что он скажет: “Извини, Луша, это всё недоразумение, я сейчас всё верну”?
О, не-е-ет! Он сейчас, наверное, пишет гениальную главу про страдания мужчины, которого не поняли. Классика.
Стою посреди улицы с чемоданом, у которого вот-вот отвалится колесо, и ощущением, что у меня, кроме этого чемодана, больше ничего нет.
А ведь и правда — нет!
Я даже не моргаю. Просто стою. А внутри — словно кто-то открыл кран и слил остатки веры в людей.
Кеша знал пароль. И бюджет у нас был общий.
То есть как — зарабатывала я, тратили вместе.
Но Кеше же нужны были СВОИ деньги, да? Поэтому часть я кидала ему на карту. Создавая иллюзию того, что у него есть заработок. Вообще, раньше он у него был.
Какой-никакой, но всё же.
Я бы не стала жить с совсем уж пропащим неудачником. Кеша пытался писать свой гениальный роман, а в перерывах занимался различными “прожектами”.
Но они его “губили”. Губили вдохновение, воровали время, душили Музу, он не мог настроиться, в итоге бросал одну работу, другую.
И следующую… Его “гениальный” роман двигался очень медленно.
Мы ругались.
Кеша уверял, что напишет шедевр, станет знаменитым, заработает миллионы, потом его книгу экранизируют, и даже наши потомки будут жить припеваючи.
Но на написание шедевра нужно время. Вдохновение. Он ждал Музу!
А я верила!
Дура.
Сама, дура, виновата. Что тут скажешь?
Сколько лет искренне верила, что Кеша не может работать как обычные люди. Он же гений! Ему нужно время. Он напишет свой гениальный роман и мы заживе-о-ом!
Кешенька вдохновлялся, а я кормила, поила, платила, тащила на себе. И вот — итог.
Снова набираю. Пять гудков. Шесть. Занято!
Разумеется, занято! Кешенька занят! Он пишет роман о душевных страданиях мужчины, которого не поняли. Первая глава: “Как я украл сто тысяч у жены и не почувствовал вины”.
Телефон гаснет. Я смотрю на него. Потом — на себя в отражении витрины.
Жалкая ты, Лукерья, ох… Лакшери… Ты просто Луша-клуша.
Капюшон. Вздернутые плечи. Чемодан. И полное отсутствие хоть какого-то понимания, что будет дальше.
Стою. Молчу. Телефон в руке, чемодан рядом. Внутри — глухо. У меня нет плана Б. Ни Бэ, ни Мэ, ни кукареку.
Шагаю к дороге. На той стороне остановка, лавочка, можно сесть и принять решение — куда мне теперь идти.