Полина Грёза – Отомсти, но останься (страница 5)
— Ну зачем же с улицы? — набрав воздуха в легкие, начинает она, — У Варвары Романовны диплом стоматолога общей практики. Она имеет право лечить детей. И вы сами видели, как она только что управилась с этим мальчиком.
Белозеров неохотно переводит взгляд на меня. Лицо кривится, как будто он проглотил что-то кислое. Затем выглядывает в коридор, пересчитывая очередь из носящихся по клинике сорванцов и их недовольных родителей.
— Ладно, — выплевывает он нехотя, — Твой звездный час пробил Новикова. Скажи спасибо Ирине и тому, что я органически не перевариваю детские истерики. Иди, переодевайся шустрее. В ординаторской должен быть чистый костюм.
Меня охватывает эйфория. Вот он, мой шанс! И я его ни за что не упущу!
— Андрей Юрьевич, — предлагаю я, осмелев, — Истерик, вообще-то можно избежать. Мы можем использовать ингаляционную седацию. Я видела в подсобке пару баллонов. Это безопасно и…
— Безопасно?! — Белозеров меняется в лице, его голос гремит, как гром, — В моей клинике пользоваться этой дрянью больше никогда не будут! Вспоминай стишки, сказки, потешки, наряжайся в клоуна, если надо! Пляши лезгинку, наконец! Но о существовании этого препарата забудь раз и навсегда!
— Но почему? Это же стандартная практика во всем мире…
Он громко, надрывно хохочет. От этого смеха у меня по коже бегут мурашки.
— Плевать я хотел на мировую практику! А ты, Новикова не неси чушь, если ничего не знаешь, — цедит Белозеров сквозь зубы, и его разноцветные глаза темнеют от ярости, — Приступай к работе, пока я не передумал!
Он резко разворачивается и уходит, хлопнув дверью так, что со стены сыплется штукатурка. Ирина подбегает ко мне и хватает за локоть.
— Никогда больше не спорь с ним на эту тему, — шепчет она мне на ухо, — Ты же ему на самую больную мозоль наступила!
— В смысле? — не понимаю я.
— У него несколько лет назад сын умер. Здесь, в клинике. От анафилактического шока. Не смогли откачать. Молниеносная реакция как раз на этот препарат для седации…
Мир уходит из-под ног. Смотрю на закрытую дверь Белозеровского кабинета и мне становится стыдно. Оказывается, он не просто тиран и психопат. Он раненый зверь, загнанный в угол. А вся эта внешняя строгость и колючесть - всего лишь защитная реакция.
Весь день работаю как в тумане. Перед глазами стоит искаженное гневом лицо Андрея Викторовича. Но руки на автомате делают свое дело. Мышечную память не пропьешь…
Я лечу маленькие зубки, на ходу сочиняю сказки, хвалю за храбрость своих маленьких пациентов. Дети, как ни странно, слушаются меня. Истерик больше нет.
Белозеров несколько раз заходит в кабинет. Молча стоит в дверях, скрестив руки на груди, и просто смотрит. Я чувствую его взгляд, но не оборачиваюсь. И в этой тишине больше слов, чем в любом разговоре. Он не упрекает, не командует. Просто наблюдает и делает выводы.
Вечером, выползаю совершенно без сил, зато жутко счастливая. высокое начальство ждет меня в ординаторской.
— Ну, что, молодец, Новикова, — говорит он ровно, без эмоций. Но сквозь показное равнодушие слышится что-то новое. Неужели, уважение?
Белозеров протягивает мне пухлый конверт.
— Что это? — хлопаю глазами я.
— Зарплата за день. Почасовая ставка как у штатного специалиста. Заслужила, бери.
Не верю своим ушам. Принимаю конверт дрожащими пальцами, все еще не веря, что это происходит на самом деле. Неожиданно Андрей Юрьевич усмехается, и в уголках его разноцветных глаз собираются очень милые морщинки.
— Хочешь, Новикова, расскажу анекдот? — спрашивает он шутливо, — Встретились три врача. Первый говорит: я психиатр и я лечу психику. Второй отвечает: я педиатр, и я лечу детей. На что третий смеется: а я стоматолог, и я лечу в Дубай. В общем, с почином тебя. Не зазнавайся.
Заливаюсь краской и не могу сдержать счастливой улыбки. Его похвала, конверт с деньгами, смешная шутка – все это кажется мне началом новой жизни.
— Спасибо, Андрей Юрьевич, — говорю я искренне, — Постараюсь не подвести.
На крыльях счастья лечу домой. Всю ночь мне снятся белоснежные кабинеты, улыбающиеся дети и другой Белозеров. Спокойный, расслабленный, забывший про злой сарказм. Одобрительно кивающий мне и дающий ценные советы.
Я смогла. Я доказала. И завтра все в моей жизни будет по-другому!
Утром на крыльях влетаю в клинику, готовая к новым свершениям. Мое место сегодня в детском кабинете! Наконец-то я – врач!
Но у двери ошарашенно замираю. Внутри какая-то женщина уже ведет прием. Ловко управляется с инструментами и что-то весело говорит маленькому пациенту.
— А, Новикова, — раздается за спиной ледяной голос Белозерова, — Познакомьтесь, это наш новый детский стоматолог, Марина Викторовна. С опытом работы в лучших клиниках Швейцарии.
В шоке, оборачиваюсь. Он смотрит на меня своим обычным равнодушным взглядом, словно вчерашнего дня не было. Не было похвалы, не было человеческого отношения…
— А… как же я? — вырывается у меня прежде, чем успеваю подумать.
Он поднимает четко очерченную бровь.
— А для тебя, Варя, тоже есть работа, — он ехидно ухмыляется и обводит взглядом холл, — Видишь окно? Оно все в разводах. Отполируй его до зеркального блеска.
Глава 6
Ведро с мыльной водой кажется невероятно тяжелым. Опускаю в него тряпку, и холодная жижа обволакивает пальцы. Значит, он думает, что мой предел – полы и окна... Жестокие слова Белозерова звучат как приговор. Смотрю на свое отражение в огромном стекле. Поникшая фигурка в униформе уборщицы, с красными от слез глазами. А за окном – бездушная Москва. Живет, спешит по своим делам, и ей нет до меня дела.
Злые, горячие слезы катятся по щекам, смешиваясь с мыльными брызгами. Я не в отчаяньи, я в ярости. Негодование кипит во мне, вытравливая остатки вчерашней эйфории. Да кто он, вообще такой, чтобы играть судьбами? Дать надежду, убедить, что я чего-то стою, а потом снова, ткнуть носом в это грязное ведро…
— Ненавижу… — шепчу, с остервенением протирая гладкую поверхность, — Как же я его ненавижу!
Начинаю вымещать свой гнев на ни в чем не повинном окне. Не просто мыть, скрести, пытаясь содрать с него собственное унижение.
Не понимаю зачем он это сделал. Боюсь его садистской непредсказуемости. Для чего дал мне шанс? Почему хвалил? Чтобы сегодня ударить побольнее?
Заканчиваю с окном внутри. Оно блестит, как хрусталь на солнце, но меня все равно не отпускает. Вхожу в транс, в какое-то безумное состояние. Мне нужно что-то делать. Любой ценой доказать, что я лучшая. Ему, себе, этому безжалостному городу…
Недолго думая, ставлю ведро на широкий подоконник и забираюсь на него сама. Вокруг никого нет, раннее утро. Открываю массивную створку и перелезаю наружу, на узкий карниз. Страха не чувствую, хотя нахожусь на двадцатом этаже. Далеко внизу проносятся крошечные машинки. Ветер треплет волосы и холодит мокрые щеки.
— Окно, значит, у тебя грязное, — произношу, мысленно обращаясь к Белозерову, — Блеск, значит, зеркальный ты захотел… Что ж, будет тебе зеркальный блеск!
Начинаю тереть окно снаружи, балансируя на узком выступе. Адреналин в венах притупляет инстинкт самосохранения Есть только я, это проклятое окно и правящая мною ярость. Тянусь за салфеткой, чтобы протереть стекло насухо, и чувствую как нога скользит по мокрому граниту.
Время на секунду останавливается. Понимаю, что скатываюсь вниз. Хочу закричать, но звук застревает в горле. С ужасом понимаю, что это конец…
Зажмуриваю глаза, но вместо падения в бездну, чувствую стальную хватку на своих запястьях. Сильные руки рывком втаскивают меня внутрь, в тепло холла. Сползаю по свежевымытому стеклу, задыхаясь от шока. Трясет так, что зубы отбивают чечетку.
— Ты что творишь, идиотка?! — его голос, низкий и злобный, гремит прямо над ухом.
Белозеров подхватывает меня на руки, как пушинку. Пытаюсь вырваться. Бью его кулаками в грудь, но где уж там. Держит мертвой хваткой.
— Отпустите меня! Ненавижу! — кричу, задыхаясь от ярости.
— Замолчи, Новикова, — кривится он, — Будешь дергаться — уроню. Или понравилось летать?
Он закидывает меня на плечо и несет по коридору, не обращая внимания на протесты. Луплю своего обидчика по спине и ругаюсь последними словами, но ему все равно. Мнение какой-то уборщицы такого как он вообще не интересует. Ногой открывает дверь в кабинет и опускает меня на кожаный диван. Пытаюсь вскочить, но Андрей Юрьевич усаживает обратно.
Спокойно подходит к входной двери, поворачивает ключ в замочной скважине, вынимает и кладет в карман. Ошарашенно наблюдаю за его действиями, не понимая что происходит. А Белозеров тем временем достает из холодильника бутылку минералки, наливает в стакан и сует мне в руку.
— Пей.
— Не буду! — упрямо заявляю я
— Пей, я сказал. Тебе нужно успокоиться.
Делаю несколько судорожных глотков, и тут меня прорывает. Все, что копилось неделями, выплескивается наружу потоком слез и слов.
— Вы… кем вы, вообще, себя возомнили?! — рыдаю я, глядя прямо в его проклятые разноцветные глаза, — Самим Господом Богом? Кто вы такой, чтобы играть чужими судьбами? Сегодня обнадежить, завтра растоптать! Вы… психопат! Самый настоящий психопат, который не знает, чего хочет! Вам нравится унижать людей? Нравится смотреть, на их бессилие? Да вы же садист самый натуральный!
Белозеров бесстрастно смотрит на меня, сжав губы в тонкую линию.