Полина Груздева – По дороге к счастью (страница 26)

И недолго-то наслаждались они под ясным небом видом моря, шелестом и прохладой волн, глазели на отдыхающих, но кожа на спине у Маруси обгорела так, что покрылась огромными пузырями. Женщина ходила по подворью полуголая, с накинутым на плечи платком, под которым лечил ожоги гусиный жир.

− Это я во всем виновата, − намазывая домашнее средство на спину тетки, корила себя Людка. — У меня только кожа покраснела, а у вас ужасные раны.

− Не вини себя, − успокаивала племянницу женщина. — Это мне, старой дуре, надо было думать, прежде чем долго сидеть на солнце. Заживет, как на собаке.

Когда пришло время возвращаться Людке домой, ожоги на спине пострадавшей поджили − женщина могла надевать платье. Девушку это радовало, и ее вина в несчастье с морским загаром у тетки не казалась ей уже такой большой. В правлении Никитина получила зарплату — 47 рублей — и хотела сделать родным, которым она доставила столько беспокойства, какой-нибудь подарок, но Мария категорически воспротивилась. Она сказала, что для них с Федей приезд Людки — уже подарок.

Последние перед отъездом гостьи вечерние посиделки начались с пельменей. Домашнее виноградное вино оживило души, глаза и языки.

− Ну что, племяшка, понравилась колхозная жизнь? — поинтересовалась тетка, подкладывая той на тарелку густую сметану.

Людка, работая вилкой, отвечала:

− Она не такая, как у нас в поселке.

− А яка? — с любопытством глянул на девушку Федор.

− В Москве у ВДНХ я видела памятник «Рабочий и колхозница» скульптора Мухиной. Вы ее тоже видели — в самом начале мосфильмовской картины всегда показывают.

− Да, видели. И что? — усмехнулась Мария.

− Там парень и девушка стоят рядом. Они сильные, мускулистые, шагают вперед. Они труженики, но мужчина держит молот, а женщина — серп. То есть, у каждого из них свой труд, а цель одна — чтобы страна жила хорошо. На своей эстакаде я делаю свое дело. Здесь я увидела − конечно, не все, − как работают люди на земле. Раньше только слышала, а теперь увидела и попробовала, что это такое — пропалывать грядки, работать на току. Тяжелый труд! Уважаемый труд! Буду всем об этом рассказывать.

− А люди? Сапу-то мою увели! — засмеялась Мария.

− У нас в Караулбазаре люди — в основном, рабочие. А здесь — сельские. Одеваемся немного по-другому, отдыхаем тоже по-своему. В общем, кому как нравится, так и живем. И это хорошо, что все разные. А насчет сапы… Рабочие тоже такие есть: при случае умыкнут все, что плохо лежит. Главное — быть порядочными людьми, уважать и ценить друг друга. Или любить, как я вас люблю. — Людка вскочила со своего места, крепко обняла и поцеловала Федора и Марию.

Сельская эпопея для девушки из среды нефтяников и газовиков не прошла даром. Действуя по принципу «лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать», многое поняла она, ко многому важному пришла сама. Труден путь познания, но глубоко плодотворен. Становясь на этот путь − живешь! Скатываешься с него − киснешь всю жизнь тухлым болотом, не принося радости и пользы ни себе, ни кому бы то ни было другому.

Глава 26

Взрослая жизнь

6 августа 1969 года Никитиной стукнуло девятнадцать лет. В конце этого же месяца с нефтеналивной эстакады перевели ее на работу оператором на нефтепромысел Шурчи − никто же не знал, что она уже не будущий инженер, никому ведь не сообщила, что, возвращаясь с Украины, без всякого сожаления рассталась с институтом имени Губкина. Теперь она будет обслуживать скважины и качалки. Дело новое, для нее занимательное, поэтому она и не сопротивлялась. Поездила пару месяцев на Шурчи ежедневно, затем ее поставили в смену на Джаркак.

− Людка! Как тебе на Джаркаке? — как-то спросила Екатерина. − Лучше, чем на эстакаде, на Шурчи?

− Мне нравится.

− И чем же?

− Днем на участок приезжает много людей, − говорит девушка. − Прибывшие слесаря, электрики, дневные операторы расходятся и разъезжаются по своим делам, вечером возвращаются в поселок, и я во время своей смены остаюсь главной. Я и водитель с грузовиком — больше никого.

− И что же в этом хорошего?

− Мама, я люблю там работать: объезжать скважины и качалки, набивать сальники у прохудившихся станков, засыпать свежей землей нефтяные пятна, следить за работой перекачивающих нефть в резервуары насосов, делать замеры прихода и сообщать все сведения диспетчеру.

— И тебе не трудно?

− Я это делаю, а в это время глаза видят степь, уши слышат ее звуки, сердце отзывается на явное, тайное и загадочное в ней, и рождаются мои поэтические строчки. Как хорошо, что никто не мешает мне чувствовать, думать и записывать! Одиночество располагает к творчеству. Вот послушай:

Грудь земле разрывают травы,

Чтоб пробиться на белый свет.

Может быть, они и не правы,

Но без боли и жизни нет.

Екатерина смотрит на дочь и не узнает ее. В каждом слове чувствуется любовь к своему нелегкому труду, увлеченность ее молодой души всем, что ее окружает. Неужели это ее дитя, пылкое, страстное, влюбленное в жизнь, еще и стихи такие хорошие пишет?

− Как ты уже выросла! — только и говорит она.

Людка знает: степь только кажется безжизненной, пустой и скучной. Свои секреты она открывает любопытным, ищущим, внимательным, чувствующим, удивляющимся. Безбрежное степное пространство неприметно, исподволь, как скромная особа с ненавязчивой, спрятанной в глубинах ее души прелестью, влюбляет в себя и дарит то, без чего не рождается ни одно произведение искусства — вдохновение. И строчки в ее блокноте рассказывали о тайнах безводной равнины, дышали волнениями юного сердца и удивляли жизненной философией девичьего ума.

Такого декабря Узбекистан еще не знал. Жгучие морозы загоняли людей в помещения, не выдерживала техника.

Утром, в конце Людкиной смены, на Джаркак нагрянул Мурат Ильхамович, начальник участка. Она и приехавшие на работу слесаря грелись в операторской.

− Здравствуйте! — поздоровался вошедший в небольшое помещение с клубом морозного пара мужчина и после этого обратился к Людке: − Никитина, ты была сегодня на седьмой?

− Была, − ответила Людка, думая о том, что же могло случиться с этой газовой скважиной.

− Точно была? — строго глядя на оператора, опять спросил начальник.

− Была! — упрямо ответила девушка.

− Поехали! — Мурат Ильхамович вышел на улицу, следом за ним вышла и встревоженная Людка. Они сели в авто и поехали.

Когда машина начальника остановилась у подножия оборудования и затихла, Никитина с ужасом поняла, что злополучная скважина заглохла.

− Ну, что скажешь? Была? — пытался получить правдивый ответ от работницы начальник, стоя над покрытым уже снежной шубой отрезком трубопровода.

− Была! — чуть не плача, продолжила талдычить Людка.

− Понятно! — бросил на ходу мужчина, сел в машину и уехал.

А Людка осталась. Да, она утренний обход сделала, но к одиноко стоящей фонтанной скважине не подходила — понадеялась, что с ней все в порядке. А та замерзла, и теперь ее нужно отогреть. Сгорая со стыда, Людка вернулась в операторскую, выпросила у мужчин спички и вернулась к молчаливой крестовине. После многократных усилий ветошь, зажженная Людкой, отогрела трубу на выходе газа, и скважина снова запела свою привычную песню.

За это нарушение трудовой дисциплины Никитину лишили двадцати процентов ежемесячной премии. Она узнала об этом, когда получила зарплату. Никто ей о наказании не сообщил, но она сразу догадалась, за что ей урезали выплату. Больше подобных казусов с девушкой не случалось.

Этот неприятный эпизод никто из сотрудников Никитиной, кроме нее самой, не вспоминал. Но девушка поняла: взрослая жизнь — это не игрушки. Если тебе доверили ответственное дело, то и относись к нему серьезно.

Работницей Людка числилась старательной, и за честное и добросовестное отношение к труду уже к Международному женскому дню была награждена ценным подарком.

Глава 27

Семейное огорчение

Весна 1970 года сначала нахохлилась угрожающими тучами, залила надоедливыми дождями степь, поселок, закачала обнаженные ветви деревьев неласковым ветром, но затем скинула мрачный наряд, засияла щедрым весенним солнцем, и земля высохла, задышала успокоенно, ровно. Отдохнувшая за зиму, накопившая силу и соки, медленно, но уверенно природа занялась своим обычным делом: все, что было можно, щедро покрыла свежей зеленью, усыпала серую поверхность степи недолговременными алыми маками, а затем, к началу лета, самозабвенно натрудившись, приготовилась наслаждаться картинами своих стараний и художества.

Весеннее движение природы всегда приводило Людку в возбужденное состояние, требующее выхода. Вот и теперь она говорила громче, пела душевнее, смеялась заливистее. И потертый поэтический блокнот открывала чаще. И все у нее шло хорошо, но однажды семью потрясло из ряда вон выходящее событие: исчезла Валька. Пошла в магазин и не вернулась. Не пришла вечером, не ночевала, не обнаружилась и утром.

− Куда она могла деться? — встревоженно спрашивала у детей и мужа Екатерина, как будто они могли знать. — У нее деньги только на продукты. Куда она могла запропаститься?

− Я спрошу у ее подруг, − предложила помощь в поисках сестры Людка. — Девчонки, думаю, расскажут, если что знают.

− Милицию пока привлекать не будем, − твердо заявил Николай. — Подождем, может, в скором времени эта с…а объявится.