Полина Граф – Доминум (страница 90)

Иногда он видел сплитов, протекторов, но не придавал этому значения. А мир за облаками исчез из его жизни. Все звездное осталось в самых дальних закромах разума, запирая определенные мысли и вопросы и лишь изредка напоминая о себе.

Но в конце пятнадцатого века привычный ход вещей был нарушен. Антареса обнаружила кучка дэларов и темных планетаров.

– Я тогда по незнанию надел на себя звезду-амулет, силы проснулись. Привлекли внимание, – произнес Антарес, задумчиво потирая подбородок. – Но даже с моими способностями мне вряд ли удалось бы от них защититься при полном непонимании ситуации.

На счастье Антареса, в тот момент на Земле находился Поллукс Опаленный. Он искал место для строительства еще одного отделения «Белого луча» и, будучи эквилибрумом, который постоянно следит за всем вокруг, заметил огромное проявление темного эфира. Он спас Антареса, позволив врагам оставить шрам на своем лице. Верховный же на краткое время вспомнил о себе и смог осознанно переговорить со старым другом. Поллукс согласился помочь товарищу, хоть просьба его и озадачила. Антарес отдал ему второй осколок собственной души, считая, что своим Светом привлекает слишком много внимания. Поллукс не хотел брать на себя столь тяжелую ношу, считая поступок Антареса безумием и самоубийством.

– Я просил сохранить мой осколок ценой жизни, а он ответил, что без него нельзя жить.

– Но пожертвовать собой кто-то должен, – повторил я слова, неоднократно звучавшие в моей голове.

После отсечения второго осколка все стало только хуже. Остался один разум. Бóльшая часть воспоминаний и так откололась, а остальные ускользали как дым, забирая вместе с собой и личность Верховного. Вокруг него были только люди – немудрено, что он стал считать себя одним из них. Антарес и Антаресом-то больше не был. Каждой его личности хватало не более чем на пятнадцать лет, а затем срок стал и вовсе стремительно сокращаться. Антарес продолжал странствовать, повидал самые отдаленные уголки Земли. Плавал по морям, путешествовал пешком и поездом, подрабатывал то там, то тут. Примерил на себя разные мелкие роли: от оружейника до трубочиста. Но, несмотря на это, всегда был страшно одинок. Он оставался нелюдим, хоть и жил среди сотен душ. Ему требовалось есть – звездам, как и нам, нужна пища, пускай намного реже и совсем иная. Человеческая еда хоть и может поддержать остатки сил, но для звезд на вкус она точно пепел. Со сном тоже приходилось разбираться: порой Антарес обустраивался в лесу или в ночлежке и засыпал, выпадая из человеческого режима на одну-две недели. После чего мог свободно бодрствовать несколько месяцев. Он бы пережил все что угодно, но мир развивался, и Антаресу становилось все сложнее менять личности. К двадцатому веку ему уже едва удавалось пересекать границы стран.

После Второй мировой началась темная пропасть. Полное забвение могло настигнуть его среди дня или во сне, где Антарес продолжал встречаться с призраками далекого прошлого. В какой-то момент они вышли и в явь, заменив собой настоящее. Антарес больше не жил нынешним, он полностью отдался потоку перемешавшегося непонятного прошлого, тотально выпав из реальности. Он не знал, как общаться, и редко выдавал даже пару слов. Иногда случались вспышки озарения, но они были так редки, что стали казаться чем-то ненастоящим. В том мире, что построило человечество, подобные Антаресу были заключены в тиски системы и в то же время не могли быть ее частью. Он оказался на улице, буквально. Ему многого и не требовалось, потому он продолжал слоняться, бродяжничал, но теперь он делал это неосознанно, как в тумане. Вот кем стал сильнейший Верховный Света, защищая свой народ.

Вероятно, он и сейчас был бы там, если бы случайно не оказался в месте, где протекторы охотились на сплитов. Адъюты, которые подчищали поле боя, поняли, что какой-то сошедший с ума бродяга видит и их, и тварей.

На этом месте рассказа я замер. Пока он говорил, мне казалось, что все это лихо закрученная сказка. Я все еще пытался смириться с положением дел и злился. Всматривался в него. То был спокойный голос отца, его движения рук, неловко брошенные улыбки. Все это казалось настолько знакомым и родным, что дробило меня на множество частей.

– Тогда ты и встретил маму? – спросил я. – Она была адъютом. Ты пытался скрыть, но я узнал.

– Да, в тот же день. – Антарес отчужденно улыбнулся, как будто вновь вспомнил их встречу. – Столько произошло случайностей, и я благодарен каждой из них за то, что они привели меня к вам.

– Неужели?

Антарес прохладно принял мой скепсис и заявил:

– Почти все эквилибрумы лишены семьи, Максимус. Да, мы создаем сопряжение душ и можем иметь спутника жизни, но почти ни у кого из нас нет корней, нет рода. Нет тех, кому мы можем передать свои знания, кого можем взрастить. Мы взращиваем себя сами. Наша семья – это Армия. Встретить родственную душу сложно, найти схожих по духу товарищей не менее трудно, да и они не всегда спасают. В итоге во всей этой бесконечности образов, материи и времени, в обществе, в котором каждый вынужден следить за собой сам, ты понимаешь, что остался совсем один. Я, да и ты тоже, принадлежим к древнему магно-генуму Анимера. Кровнорожденные являются редкостью – что правда, то правда. Наш генум мал и умирает. Я никогда не знал родителей, хотя, будь они в живых, возможно, мы не стали бы близки. Родительский инстинкт проявляется в эквилибрумах не всегда, поверь, – я жил бок о бок с Поллуксом и Альдебараном. Они никогда не были нужны своим отцу и матери в вашем человеческом понимании. Потому сейчас я бесконечно завидую приземленным. Несмотря на их ничтожный жизненный срок, на все низменные позывы и поступки, они могут быть нужными и любимыми. В их обществе принято создавать жизни – часть и продолжение себя. И для меня это было настоящим чудом. – Он добродушно посмотрел на меня. – Когда ты изо дня в день защищаешь души и видишь их неизменную гибель, так странно и в то же время непреодолимо завораживающе понимать, что ты принес в этот мир еще одну жизнь. Как будто коснулся некого великого таинства и готов отдать взамен всего себя. Думаю, поэтому у эквилибрумов редко бывают дети. Мы бы защищали их больше, чем свою Армию. Война – все, что у нас есть. Я жил ею много Генезисов, но они меркнут перед тем временем, что мне довелось провести с вами. Я бы вновь вырвал из себя осколки, если бы мог навсегда остаться здесь.

– Ты говоришь об этом… – тихо начал я, сжимая ворсистый подлокотник кресла. – Мы действительно были для тебя так важны? Но ты ведь бросил нас! Пока мы с тобой делили душу, ты пытался спасти только себя, ты… – Я похолодел. – Ханна… в тот момент…

Антарес со вздохом встал и отодвинул пыльную штору от окна. Черное небо начинало светлеть. Последние звезды отчаянно за него цеплялись.

– Я не горжусь тем, что сделал, – сказал Антарес. – Но я был истощен и больше не мог регенерировать твои раны. Одной серьезной атаки бы хватило. Если бы я умер, то так было бы даже лучше, эквилибрумы не отыскали бы тюрьму. Но я не мог допустить твоей смерти.

Он немного помолчал, пока я пытался вытряхнуть из головы мысль, что родной… отец готов пожертвовать ради меня другим человеком.

– Не думаю, что остальные эквилибрумы разделили бы мои взгляды насчет вас. У них этого никогда не было. Они не поймут, – говорил Антарес, глядя в окно. – И ты вряд ли поймешь, что я чувствовал. Тебе посчастливилось вырасти в мире, где семья – это данность. Основа общества. Я же был слеп всю жизнь и вдруг прозрел. Понимаешь? Столько новых цветов, а ты не знаешь их названий, не понимаешь, что делать со всем этим многообразием, но осознаешь, что они и есть настоящий полноценный мир, а не та ложная темнота, в которую ты всецело верил.

Где-то в лесу в небо взметнулся вихрь мглистой черни.

– «Сожалеешь ли ты о том, что совершил с Луцемами?» – тихо проговорил я вопрос, который был задан Антаресу во время игры у Домируса. – Тогда во мне был осколок, который ты отделил задолго до меня и мамы. Но он увидел все нужное во мне, почувствовал старую связь с тобой.

– Души не так глупы, ты сам об этом прекрасно знаешь. Они интуитивны, догадливы.

– И ты сожалел о том, что сделал с нами?

– Я всегда сожалел о произошедшем с нашей семьей.

Антарес качнул головой.

– Именно твоя мать вернула меня к жизни. Открыла мне глаза, дала имена незнакомым краскам. Она теряла всех, я же не мог ни за кого зацепиться. Когда я появился в Соларуме, она была недовольна, что в их группу адъютов назначили необученного грязного сумасшедшего, который и пары слов связать не мог. Они все меня сторонились, насмехались надо мной. Все, за исключением нашего лидера. Она еще как-то пыталась достучаться до меня, даже смогла пару раз вернуть в реальность для коротких разговоров. Привела в нормальный вид. А вот твоя мать долгое время игнорировала мое существование. Не знаю, что конкретно изменило ее мнение, но в какой-то момент она захотела разговорить меня. Часто общение было односторонним. Но ей удалось выцепить мое сознание со дна. Я и сам пытался собрать себя из остатков, боялся снова забыться. Мне не хотелось потерять воспоминания о ней. Медленно, но я пришел в себя. Страшно подумать, что было бы, не помоги она мне.