Полина Елизарова – Свойство памяти (страница 3)
Варю оставляли на одну ночь на попечении соседки с первого этажа – ныне покойной бессменной в те времена «подъездной общественницы» Маргариты Ивановны. Соседке тогда еще не было тридцати, и дела жильцов подъезда ее вообще не интересовали.
Маргарита была черноволосой, необычайно яркой и смешливой. Вместо того чтобы проверять Варины уроки, она носилась по комнате, отплясывая под музыку, льющуюся из самопальной хрипучей пластинки. Вроде это были «Битлз»… Их выступления не показывали по телевидению, и маленькая Варя испытывала гордость оттого, что взрослая красавица приобщила ее к чему-то «несоветскому», такому, что могла раскритиковать мать.
Когда отправили ночевать к соседке во второй раз, Варя обрадовалась.
Ее детское сознание, практически не помнившее скоропостижно умершего деда, не познало тогда ни горя, ни даже острого сожаления, к тому же мать всегда умела держать себя в руках.
В тот второй вечер Маргарита неожиданно была сердита и, сидя напротив Вари за столом, с задумчивым видом писала письмо.
Желтый свет многорожковой люстры падал на Варины крупные, похожие на лебедей и пряники цифры и на разлинованный косо, вырванный из тетради по чистописанию лист, прижатый сгибом соседкиного тонкого запястья к столу. На листе за весь вечер появилась только пара фраз, но обе, как подглядела Варя, заканчивались тремя восклицательными знаками.
Закончив с уроками, Варя, с опаской косясь на расстроенную соседку, открывала, раскручивала и закручивала флакончик с красным лаком для ногтей. Колпачок был белый, рифленый, а из флакона резко и пленительно пахло взрослой жизнью.
Закончив с письмом, соседка надолго ушла на кухню.
Маленькая Варя застала ее в клубящейся белой завесе – Маргарита доставала из морозильника и бросала в здоровенную кастрюлю с кипящей водой увесистые кубики льда.
Она по большому секрету рассказала Варе, что завтра, в одном тайном месте, будет концерт неформальной рок-группы, с участниками которой она дружит с института, и что ей надо помочь ребятам, а сейчас – поэкспериментировать.
И Варя отчего-то не сомневалась, что гневное письмо предназначалось солисту.
Ожившие мелочи создают богатство ощущений…
Или же мы всегда помним только то, что хотим?
Вполне возможно, что Варя, очарованная тайнами Маргариты, позабыла и слезы матери, и тихое сострадание отца, и какие-то предшествовавшие поездке и последовавшие после разговоры.
Воспоминания оживают по своим законам.
Когда-то время было круглым и не делилось на часы, месяцы и даже времена года. Ночь сменялась утром, лед становился водой. Люди сделали время линейным. Разбили на отрезки и запихнули в рамки. В одни мучительно хотелось попасть вновь, другие – забыть навечно.
С родителями отца дело обстояло несопоставимо лучше: Егор Константинович, дедушка по отцу, был политруком, полковником военной академии имени Фрунзе. Прошел войну, получил награды и тихо умер во сне, не дожив до своего восьмидесятилетия два месяца.
В детстве и юности Варя бывала у него с отцом в небольшой квартирке в Сестрорецке – дед жил один: после смерти жены, бабушки Вари, которая ушла из жизни в пятьдесят, он больше не женился.
Погуглив в инете, Самоварова быстро нашла нужный поисковый сайт и уже через десять минут выяснила по личной карточке героя ВОВ и совпавшей дате рождения место рождения деда – поселок Юго-Камск Оханского уезда Пермской губернии.
Узнала также полный список боевых наград.
Но почему она не занялась этим раньше, хотя бы тогда, когда образовалось гражданское движение «Бессмертный полк»?! На некоторые, самые простые вопросы, бывает сложно дать вразумительный ответ…
Увы, ей было не до этого.
Дочери, конечно, рассказывала о том, что прадед был героем войны, и в День Победы всякий раз доставала потертую коробку с найденными после смерти отца в его столе боевыми наградами деда и потускневшее, с замятыми уголками, фото молодого красавца-офицера. Остальные фото в старых альбомах, как и оставшиеся от предков документы, пару лет назад сгорели при пожаре в квартире мужа.
Переезжая к Валерию Павловичу, Варвара Сергеевна прихватила с собой небольшой семейный архив, чтобы когда-нибудь его изучить. И снова ей было не до этого.
Расспросить уже некого – родители Вари ушли друг за другом с разницей в два года задолго до того, как она перестала работать в органах. Отец был единственным ребенком в семье, а с братом и сестрами матери контакт был утрачен.
Брат матери в начале девяностых уехал в Америку, две старшие сестры, проживавшие в других городах, умерли, а средняя, погодок матери, серьезно с ней поругалась. Причину конфликта мать унесла с собой в могилу. Варя подозревала, что крылась она в непростом характере «идейной коммунистки», как ласково называл свою жену Варин отец.
Мать не приняла развал СССР, политику Ельцина и новые рыночные отношения. Она голосовала за коммунистов и даже, пока позволяло здоровье, ходила на митинги. Тетя же, насколько помнила Варвара со слов родителей, всегда мечтала отсюда «свалить». Возможно, она последовала по стопам младшего брата.
Но сейчас Самоварову не столько интересовали эти ответвления, сколько основное – корни. Хотелось как можно больше узнать о тех, кто был ей ближе всех по крови.
Тревожить старинных и вовсе не факт, что ныне живых, знакомых, прежде служивших в разных архивных ведомствах, Самоварова постеснялась. Вечная «палочка-выручалочка» полковник Никитин уже почти месяц занимался здоровьем – незапланированная операция на сердце прошла тяжело. Он проходил курс реабилитации в санатории, а без Сергея, сохранившего свой авторитет в системе, все «закрытые» архивы были недоступны.
Пошарив в интернете, Варвара Сергеевна выяснила, что первым делом необходимо, прихватив паспорт, свидетельство о рождении, о браке, свидетельства о смерти матери и отца, записаться в приложении «Мои документы» на прием в архив. Там можно получить копии свидетельств – о браке отца и матери и их рождении – и двигаться дальше.
Воодушевленная, как всегда случалось, когда она начинала новое расследование, Варвара Сергеевна еще не подозревала, чем вскоре обернется ее вполне естественное, хоть и запоздалое желание.
***
Проснулась посреди ночи, цепляясь за остатки убегавшего сна.
– Ковидная осень – ни строчки, ни вздоха! – разудало голосила с улицы проходившая мимо дома пацанва.
– Прощальным костром догорает эпоха, и мы наблюдаем за тенью и светом*! – болтаясь в пространстве «без контролера» – между сном и явью – выкрикнула Самоварова в темноту комнаты и окончательно проснулась.
*Цитата из песни группы «ДДТ», солист Ю.Шевчук на момент публикации романа может быть признан иногентом.
В памяти всплыли флаконы с антисептиками, всегда лежавшие в сумочке и стоявшие на полке в коридоре, стойки с обеззараживающим средством на входе в общественные заведения, уличные урны, переполненные смятыми лоскутами использованных масок; измученные лица медиков, предупреждающе вещавших с экрана, пустынные карантинные улицы, круглосуточные беседы о своем и чужом здоровье.
Вспомнились и жуткие рассказы знакомых о похороненных в закрытых гробах еще довольно молодых людях. К счастью, ни она сама, ни кто-либо из членов ее семьи не столкнулся с подобным, однако коллективная паника, пусть ненадолго, охватила и их.
Посылки, оставленные курьером под дверью, тщательно обрабатывались антисептиками, а маска при выходе из дома натягивалась до глаз и заменялась, как и положено, каждые два часа.
Вспомнив об этом, успевшая дважды нетяжело переболеть ковидом Варвара Сергеевна почувствовала неясную, иррациональную тревогу – там, во всем этом новом вирусном мире было что-то еще, едва уловимое, размытое…
Какой-то как будто мужской образ.
Параноидальный сторонник конспирологических теорий с ютуба?
Агрессивный торговец чудо-таблетками из соцсети?
А может, ворчливый, охаивающий всех и вся сосед с третьего этажа?
Снилась же только что какая-то пестрая, намешанная в кучу хрень.
Нет, не во сне – тревожный образ жил где-то в реальности. Да… тот человек стоял у поликлиники, куда она отправилась год назад по настоянию мужа, сдать клинический анализ крови и дополнительный – на антитела.
Стоял такой же смурной октябрь. Неприветливое простуженное утро, и люди в масках, снующие на входе-выходе. Когда вышла из старого здания поликлиники, она увидела на противоположной стороне улицы пожилого, сильно сутулого среднего роста человека.
Он внимательно глядел на нее исподлобья, и ей вдруг захотелось подойти и грубо, отчего-то именно грубо спросить, зачем он пялится. Она даже сделала несколько шагов в сторону пешеходного перехода, но мужчина, сунув руки в карманы темной парки, быстро отвел взгляд и, глядя себе под ноги, поспешил прочь.
Наметанный глаз следователя успел уловить детали.
Мужчина, вероятно, обладал неприветливым и скверным характером, о чем говорила не только его осанка – спина его словно долго несла на себе тяжелый груз, – но и все движения и жесты: изучающий ее минутой ранее злобный взгляд, руки в карманах, уверенная, хоть и заметно заваливающаяся вперед и слегка набок походка.
От него даже через улицу веяло неясной силой, но между ними проходила черта – спасительный прямоугольник дороги с белой зеброй посредине. Запрещая себе надумывать, Самоварова списала минутное наваждение на чувство голода.