Полина Елизарова – Свойство памяти (страница 2)

– Ну… – Варя долго и тщательно выдыхает из себя обиду на мать. – Троечник, он бездельник, а хорошист – амбициозный недоучка.

– Вот как, – в такт ей нарочито громко вздыхает отец. – Раз наша мама так считает, лучше получить пятерку.

– А если не получится? Историчка – вредная вобла.

– А ты попробуй! Не получится – возьмешь свою пятерку на другом предмете.

За стеной кухни гремят кастрюли, и отец, будто опомнившись, становится собранным и отстраненным…

Как поняла позже Варя, подкаблучником он не был, но не одно поколение русских (о других она мало что понимала) мужчин находилось под жестким женским прессом. Заначки, загашники, лихое и тайное «на троих» в гараже, ледяной холод во взгляде на коллегу, с которой вчера, приняв на грудь, отчаянно флиртовал, – все это для большинства было не чем иным, как страхом не то что потерять (об этом и помыслить было нельзя!), но просто рассердить жену. При этом большинство мужчин обладали правом принимать важные решения. Для женщин это была словно моральная подстраховка: в случае неудачного стечения обстоятельств все можно было свалить на главу семейства.

В подростковом возрасте, наблюдая за приятелями родителей, соседями по дому или бывая в семьях подруг, Варя подмечала, что каждая вторая жена не любит мужа, а каждый второй муж тайком мечтает изменить жене. Боялись не Бога, но партсобраний, а опорой им служили, как это ни парадоксально, и общие метры, и угрызения совести.

О Великой Любви Варя узнавала из книг.

Чьи-то вторые половины в самом вопиющем, самом крайнем случае уходили из семьи – не столько ради книжной страсти, сколько из банальной надежды получить чуть более радостную картинку бытия.

Когда Варя вступила во взрослый мир, примерно в такой же матрице продолжали существовать ее сверстники – семью лучше заводить с перспективными, а любиться, если приспичило, можно и по велению плоти, но так, чтобы не наломать дров.

Тот факт, что родители годами всего лишь (как ей тогда упрямо казалось), выносили друг друга, она осознала лишь в двадцать три, когда вышла замуж за перспективного сотрудника НИИ.

Рациональной матери кудрявый балагур из номенклатурной семьи сразу понравился, отец же относился к зятю сдержанно, но не цеплялся.

Потекли семейные будни.

Варя, став помощником следователя, сгорала на работе. Муж, освободившись ровно в шесть, шел с коллегами в пивную или парк. Когда родилась дочь, молодая мать уже знала, что не любит и никогда не любила мужа и что это у них взаимно. Это ощущение все сильнее и глубже заявляло о себе всякий раз, когда, прижимаясь к нежной щечке своей кареглазой, крепкой девочки, она испытывала невероятной силы счастье.

С мужем Варя, вымотанная бессонницей, ругалась чуть ли не ежедневно и часто, прихватив малышку, отправлялась на новую квартиру родителей, куда те переехали вскоре после ее свадьбы.

Искала утешения, но не обретала ничего, утопая в банальных разговорах. Мать работала в своем «Росстате» и привычно тратила всю свою энергию на общественную деятельность. Отец же с годами замкнулся в себе и начал хандрить. Видеть внучку и дочь они были рады, но оставались добродушными наблюдателями: попросишь – посидят с малышкой часок-другой, погуляют во дворе, не попросишь – сами не предложат.

Варя, изможденная физически и морально, стала подозревать, что причина отстраненности заключается не в шебутном характере Анюты, а в их взаимной нелюбви.

Ох уж этот идеализм молодых! Где-то он во спасение, где-то – на погибель… Только спустя годы она осознала, что тогда, преисполненная протеста, постоянно делала неверные выводы из того, что видела вокруг.

Изучив в институте психологию преступников, Варя стала интересоваться другой психологией – отношений мужчины и женщины. Прикладных материалов на эту тему в стране Советов было крайне мало, и она начала читать запоем классиков, тех самых, которых так невзлюбила в школе.

Великие и признанные открылись перед ней не набором штампов, переходивших из тетради в тетрадь, но щедро делясь подноготной уклада жизни дореволюционных семей, как богатых, так и бедных.

«Запрещенка» в слепой машинописной копии – Пастернак или Набоков – копали не менее глубоко, их романы были насквозь пронизаны психологией отношений.

Варя пришла к нехитрому выводу: без правильно настроенной энергии, мужской и женской, а главное – без любви человек любого достатка и вероисповедания в семье несчастлив. И когда этот вывод, навалившись, закрыл собой все, что держало ее подле мужа, Варя решила развестись.

Мать была «поражена до крайней степени» – так она обозначила свою реакцию, узнав по телефону о решении дочери.

Прервала разговор, предложила увидеться.

На Варино бесхитростное «устала и не люблю» насупила тонкие, выщипанные ниточкой брови.

Долго и шумно отыскивала в шкафу какие-то таблетки.

Передумав, нацедила полрюмки коньяка.

– Перестань говорить глупости! – выпив, глухо, не глядя в глаза, уронила мать. – Ты еще ребенок. Поигралась в замужество и надоело – так получается? Мы, между прочим, ради тебя из центра города, из своей прекрасной квартиры переехали в эту бетонную новостройку.

– Глупости?! – вспыхнула Варя, уязвленная объективным и оттого особенно обидным упреком. – У меня уже ребенок! И Аня растет в доме, где нет любви.

– Так посели ее туда!

Матери хотелось курить – ее выдавали едва заметные хватательные движения указательного и среднего пальцев правой руки, но при дочери, даже выросшей и со школы тайком, а теперь уже временами вместе с отцом курившей на лестничной клетке, мать этого не делала никогда.

Непедагогично.

– Для этого необходимо желание двоих! – полюбить человека, на поверку оказавшегося чужим, Варя никогда бы уже не смогла.

– Не только желание, но и труд. Труд – всегда длинный путь. Сколько пройдешь, столько получишь.

– Мама! – Варя закрыла уши руками. – Ты всегда, всю мою жизнь говоришь со мной как на своих партсобраниях!

Мать долго глядела в упор, но как-то мимо, словно бы поверх Вариных сверкающих обидой глаз. Наконец заговорила каким-то иным, несвойственным ей голосом – хоть и не ласковым, но и без привычного категоризма.

– Мне не хотелось, чтобы настал в жизни такой момент, когда придется тебе об этом говорить, тем не менее скажу… Не наличие ребенка определяет взрослую личность. Не интересная и важная работа, и уж тем более не количество прочитанных книг. Взросление личности приходит через долгое терпение, а еще… еще через страдание. Только так, Варя, и никак иначе. Ты вот пришла ко мне, выпендриваешься тут, а я, знаешь… Не буду читать тебе нотаций. Поступай как хочешь. Пока мы с отцом живы, ты можешь ошибаться и даже, как сейчас, делать глупости. Мы – твоя заслонка перед вечностью. На нашу помощь особо не рассчитывай. У отца обнаружили диабет и еще кучу болячек. Я должна быть вечерами и по выходным с ним, он и чаю не выпьет, когда один, а ты лучше подумай, кто будет после развода тебя подменять, когда ты в очередной раз не сможешь вовремя забрать Аню из сада.

Много лет спустя Варвара Сергеевна, глядя на свою сорокалетнюю, подвыпившую и привычно обвинявшую ее в чем-то дочь, с болью вспомнила материны слова. Сглотнула и тотчас, расправившись, сказала себе, что намерена жить еще очень долго, хотя бы ради того, чтобы быть для Ани такой же заслонкой.

И едва она так сказала, как поняла, что мать никто никогда ей не заменит.

Горькие слезы долго стыли в ее глазах, пока она думала о том, сколь ничтожно мало знала о своей маме.

Воспоминания о папе вызывали улыбку. Последний год его жизни, отмеченный болезнью, незаметно растворился в облаке светлой печали.

И вот теперь, спустя сытые, благополучные годы, в растревоженном, воюющем октябре, Варваре Сергеевне мучительно захотелось узнать о своих оставшихся в далеком прошлом «заслонках» то, что ее когда-то, увы, едва интересовало.

Вспоминая – а порой заново изучая по книгам и статьям в инете историю своей многострадальной великой страны, Варвара Сергеевна думала и о том, что было укрыто от нее таким же толстым слоем прошедших лет – об истории своей семьи.

***

Откуда родом и кем были ее пращуры? Чем занимались на этой земле? Служили ли Родине или бежали и прятались от войн и мятежей?

Первым делом Варвара Сергеевна взяла лист формата А4 и набросала нехитрую схему: от маленького круга со словом «я» посредине вниз разошлись две стрелки – линия матери и линия отца.

Уже через несколько минут она со стыдом поняла, что, кроме анкетных данных своих родителей, не знает о своих ближайших предках практически ничего…

Не знает даты и места рождения бабушки и дедушки по маме и только примерно представляет себе род их занятий: вроде бы домохозяйка, вроде бы наладчик сельскохозяйственной техники. В оправдание принялась утешать себя тем, что предков своих просто не помнит: мать Вари была четвертым, последним и поздним ребенком в семье.

Она приехала в Ленинград учиться, а на родину в Рязанскую область возвращалась крайне редко. Один раз пятилетняя Варя побывала с матерью в доме бабушки и дедушки на шумной свадьбе – дочери друзей семьи; с перезрелой невестой мать училась в школе.

Когда Варя пошла в первый класс, мать дважды за год вместе с отцом ездила хоронить родителей: сначала – мать, вскоре – отца.