Полина Елизарова – Свойство памяти (страница 13)
У него была впереди целая жизнь.
***
Минут через пятнадцать выяснилось, что семнадцатилетний пацан под поезд не бросался. На одной из подмосковных станций, где состав не останавливался, но замедлил ход, он умудрился прицепиться к поезду сзади и проползти всю его длину по крыше в надежде сделать селфи или сторис на носу. Возможно, равновесие он потерял, кривляясь перед камерой. Об этом поведал приятель погибшего, объявившийся вскоре после остановки состава.
Плюнув на правила, Самоварова вытащила из сумочки портсигар. В тамбуре уже курили Артем и Серега. Богатырь крепко затягивался, желваки его ходили ходуном:
– Бред… Прав наш Леонидыч… потерянные, безмозглые дети… зацеперы, млять.
Он даже не взглянул на присоединившуюся к ним Варвару Сергеевну.
– И ради и этих идиотов мы едем на фронт… – цедил он сквозь зубы. – Вот только кому это на хрен надо? Им «курилочка» в зубах нужна, жирный бургер и «за права муравьев» бороться! Что же у них в башке-то? Селфи-шмелфи… Их бы всех собрать в один поезд и хотя бы на пару часов в Донецк. Просто чтобы по городу, черти безмозглые, погуляли.
– Тём, не надо так, – поприветствовав Варвару Сергеевну скупым кивком, отвечал Серега. – Их воспитывать надо было по-другому…
– Кому? – повысил голос Артем. – Школе? Семье? Тебя что ли офигенно много воспитывали? Вот ты же нормальный, невзирая на хаос вокруг, вырос! Богатырь сглотнул и резко замолчал, будто был больше не в силах выразить словами все то, что клокотало внутри.
– Мы в другое время росли. Во дворе закалялись, а не в компе висли. В футбик играли, Цоя слушали, «Брата» на цитаты разбирали, сигарету одну на всю компанию тянули. У нас с детства «один за всех и все за одного». Че ты хочешь-то от них? Лайк-дислайк – вот их реальность, и, увы, не только их. Это вообще реальность.
– Извините, что встреваю, – вмешалась Самоварова. – Я побывала и пионеркой, и комсомолкой. У нас была идеология, пусть ее потом нещадно критиковали, но она была. И страна была могучая. И долг перед страной. Эти дети – жертвы регресса, принимаемого за прогресс. Хотелось бы им помочь, вот только заниматься этим нужно в масштабах государства. С тем же интернетом необходимо работать: создавать площадки для здорового развития личности, пусть в той же игровой форме, закладывать туда наш истинный культурный код.
– И что же это за код? – кисло усмехнулся Артем.
– Включенность в память предков. Пусть будут игры, раз это уже неизбежно, только такие, как «Ледовое побоище», «Куликовская битва», «Война с Наполеоном», «Великая Отечественная». И чтобы попасть в игру, школьник или студент проходил бы тестирование: даты, места, имена основных героев, название битв.
– А что? Было бы неплохо, – желая разрядить обстановку, подхватил Серега. – Прочел недавно в телеге, что не только школьники, но и люди постарше отлично знают историю всех династий из «Игры престолов», а Первую и Вторую мировые войны, случается, принимают за одну большую войну с Германией.
– А еще считают, что кровавый Сталин сверг царя, – печально кивнула Варвара Сергеевна.
За невеселым, но живым разговором, к которому вернулись еще через полчаса в том же тамбуре, они не заметили, как поезд тронулся.
Простившись с ребятами (с Серегой они даже обнялись), Самоварова проследовала к себе в купе.
Лаврентий, готовый к выходу, сидел у двери.
– Ничего, друг, – обращаясь к нему, уговаривала она себя, – несмотря на трагичное начало дня, мы с тобой постараемся не падать духом. Завтра поеду в архив, придется тебе посидеть денек в номере. Сегодня нагуляемся как следует, напьемся, но только чуток, шампанского, а вечером, – лукавила хозяйка, – я ненадолго уйду.
Лаврентию хотелось одного – побыстрее выбраться на волю.
***
Красота и чистота улиц столицы смогли если не вернуть благостное расположение духа, то уж точно переключить на себя внимание.
Удивительно, как изменилась Москва за прошедшие три десятка лет!
Пышная и нарядная, с невероятно красивыми, уходящими в небо верхушками новых и отреставрированных, получивших вторую жизнь зданий, золотившаяся маковками церквей, разряженная первоклассными ресторанами и магазинами, наполненная не торопливой серой массой, но разными, молодыми и без возраста, ярко одетыми людьми, удивительно улыбчивыми чернявыми дворниками, киношно красивыми женщинами и спортивного вида мужчинами, расчерченная на проспекты и улицы, заполненные машинами всех существующих на мировом рынке марок, столица с первых минут вызывала ощущение праздника.
Поглаживая жесткую шерстку Лаврентия, Самоварова уставилась в окошко такси. Она наслаждалась минутами, особенно когда машина, идущая в крайнем правом ряду, останавливалась на светофоре, и Варвара Сергеевна, довольная, как ребенок, получала возможность разглядывать великий русский город и населяющий его ныне народ.
Однако когда они проезжали Арбатский мост, ее вдруг что-то нестерпимо кольнуло в самую душу.
В предыдущий раз она приехала в столицу в конце сентября девяносто третьего.В другой город иной страны. Самоварова, тогда еще старший лейтенант, оказалась в Москве в служебной командировке. В отделе уже не один месяц расследовали серию тяжких преступлений, и одна из ниточек вела в Москву. Задание казалось нехитрым – в тогдашнее отсутствие интернета ей нужно было оперативно посетить архив МВД и, получив там необходимые документы на имевших судимость подозреваемых, изучить их дела.
Дело о тройном убийстве в центре Санкт-Петербурга продвигалось с трудом, доказательная база провисала, а руководство особого, «интеллектуального» как его называли в городе отделения, где Никитин тогда еще был замом, страшно не любило висяков.
Сергей, несмотря на двоевластие в стране и, как следствие этого, неспокойную обстановку в столице, распорядился, чтобы она задержалась в городе на несколько дней. Он не верил в возможность гражданской войны и искренне считал, что в столице не допустят серьезных беспорядков.
Один бывший опер, с которым Никитин успел побеседовать по телефону, готов был встретиться с коллегой из Ленинграда – так по привычке все еще называли переименованный в 1991 году город – и сообщить подробности о потенциальных преступниках, гастролерах-рецидивистах, дела которых он когда-то вел.
Поселилась Варя в доме, находившемся в переулке напротив Белого дома. Произошло это по чистой случайности. Как-то вечером за пару дней до командировки к ним в отделение заехал хороший знакомец Никитина, овдовевший полковник, служивший в тот момент в Приднестровье.
Зажав под мышкой папку с делом, Варвара зашла к Никитину в кабинет, где мужчины уже вовсю гудели своими хорошо поставленными баритонами и стоя распивали молдавский коньяк. Успевший разгорячиться от выпитого полковник, узнав о ее поездке в Москву, не терпящим возражений тоном предложил остановиться в его пустующей квартире. С гостиницами в разворошенной с девяносто первого стране даже в столице было туго – многие закрывались; остальные были в те дни переполнены народными депутатами и прочими аппаратными служащими.
На вопрос Никитина, заданный шутливым тоном, – не будет ли небезопасным молодой сотруднице в одиночку находиться в сердце назревших в стране перемен, полковник отмахнулся: «У вас-то что, лучше? По всей стране дурдом».
Варе было неловко останавливаться в чужой квартире, но она, тогда еще глупенькая, охваченная грешной страстью к женатому начальнику, тешила себя надеждой, что и Сергей сможет следом вырваться в столицу на пару дней.В итоге Никитин не приехал: в этом не было рабочей необходимости, а служебные дела он всегда ставил выше личных.
Так в последние дни сентября девяносто третьего Варвара Сергеевна оказалась в гуще надвигающихся событий, впоследствии обозначенных историографами как «расстрел Белого Дома».
Москва, расстилавшаяся под окнами полковничьей квартиры, кишела демонстрациями. Вскоре к депутатам Верховного Совета, засевшим в Белом доме в знак протеста против противоправного роспуска высшего законодательного органа страны, добавились сторонники Руцкого и Хазбулатова, а сам дом окружили колючей проволокой и постами охраны подведомственные отчаянно рвущемуся к власти Ельцину спецслужбы – милиция и ОМОН.
На центральных улицах Москвы собирались тянувшие народ каждый на свою сторону ораторы. Вокруг творилось невообразимое – люди воодушевленно выкрикивали лозунги, за которые каких-то пару-тройку лет назад можно было получить большой тюремный срок.
Как гражданская единица, Варвара Сергеевна была на стороне тех, кто пытался страну сохранить, – на стороне законной власти, именовавшейся тогда Верховным Советом народных депутатов. Но их лидеры симпатий у нее не вызывали. А кипевшая и в ней, и вокруг молодая энергия рождала уверенность, что новое в лице Ельцина и его команды неизбежно одержит верх. Прежняя конструкция разрушилась в девяносто первом, и большинство тех, чьему мнению она доверяла, видели будущее России в необходимых радикальных переменах. Молодой майор Никитин до поры до времени поддерживал Ельцина.
Люди, уставшие как от советской бюрократии, так и от неопределенности и нищеты, обрушившихся на них с началом правления команды либералов, повсеместно бастовали, и очень часто (как и сама Варвара Сергеевна) сами не понимали, чего хотят. Одни и те же с утра могли выступать за Руцкого, а к вечеру уже склоняться к поддержке Ельцина.