Полина Елизарова – Последней главы не будет (страница 36)
«Боится, сука, не про нас он… а кто ж ему еще жопу свою предоставит в качестве эксперимента, кроме меня?!»
– Алиса, я понимаю, о чем ты сейчас можешь думать, но поверь, за это время ты стала для меня значительно большим, чем ты даже можешь себе представить… а с этим уродом ты придумала себе образ, наделила его какими-то несуществующими, несвойственными ему, реальному недоумку, чертами и живешь теперь с этим, но… это пройдет, детка, поверь мне, все проходит! Я вот тоже когда-то любил чужую женщину, примерно в твоем возрасте, это все кризис, он пройдет и…
– Николай Валерьевич! Не надо, мне это неинтересно!
Я вскочила, я закричала, я хотела подойти к окну, потому что там – воздух, там, где-то там по улицам ходит Платон, там есть жизнь, настоящая простая жизнь, а я, вместо того чтобы быть там, сижу здесь и задыхаюсь от бессильного гнева за тяжелыми синими шторами. Любил он! Да он за все эти два года, что я рядом с ним, ни разу этого слова и вслух не произнес, ни в каком контексте и значении!
Я захотела выскочить из этой комнаты и вообще из этой квартиры, но профессор, мигом поймав мой порыв, встал передо мной и резко загородил проход:
– Сядь!
– Уйди. Пожалуйста…
– Присядь, душа моя, пожалуйста, я далеко не все еще тебе сказал!
– Что?! – Я закрыла лицо руками, хоть так, хоть что-то, чтоб только его не видеть.
Но его мощная, прущая во все стороны энергетика нависла надо мной тяжелой плитой.
Бесполезно все.
Надо отвечать.
– Значит, так, давай к фактам. Жить ты с ним все равно никогда не будешь… Да и сам он с тобой не будет, у него есть сын, и, похоже, это единственное сколько-нибудь важное в его никчемной жизни. Семью он вряд ли оставит, девяносто девять процентов из ста, что нет. Хорошо, я оставлю тебе этот самый один процент, и посмотри, только внимательно посмотри, что получается: того, к чему ты привыкла за долгое время, у тебя больше не будет – ни портних, ни туфелек, ни домработницы. А тебе-то ведь уже тридцать пять, глуповато это – все с нуля-то начинать с ничтожеством, который через месяцок-другой опять начнет спать с мужиками… они оттуда не возвращаются, как наркоманы, поверь, это я тебе как врач говорю и…
– Заткнись!
Я вскочила и вцепилась всеми своими десятью пальцами в белое мясо его дряблых щек.
Красные борозды на них расплылись прежде, чем он сумел оторвать мои руки.
Николай Валерьевич взвизгнул, как баба:
– Дура, опомнись! У меня завтра рано утром операция!
– Не смей…
Я бессильно опустилась на стул.
Нет у меня козырей, ни одного.
– Значит, так! – Профессор тер свои щеки с таким остервенением, словно царапины могут от этого взять и исчезнуть. – Значит, я-то забуду, я все постараюсь забыть! Уж не знаю, что там у вас произошло, не думаю, что что-то стоящее, но ты должна понимать: ему деньги твои нужны, а вернее – мои, а ради денег, да еще с такой психопатической дурой, и гей может прикинуться кем угодно!
Он все тараторил и тараторил, будто заклятие читал. Редкие седые волоски чуть шевелились на его маленькой, птичьей голове.
Да, и ведь как точно я недавно подметила: профессор похож на осторожную птичку, которая сидит на ветке и наблюдает, как другие, побольше и поглупее, борются за выживание, а сама эта птичка в дерьме не копается, нет, ей просто дико повезло: она нашла где-то для себя вкусный кусочек, держит его цепко в клюве и никуда не лезет, но за всем наблюдает, готовая в любой момент незаметно улететь и оставить всех остальных в дураках!
Прошла, по-моему, целая вечность, и рот профессора наконец-то закрылся и сжался в куриную задницу.
Ну что ж, и на словесный понос есть свой лимит!
Уходя из комнаты, он бросил на меня взгляд: так смотрят на умалишенных.
Во взгляде его больше не было ненависти, не было злобы, но в нем, напряженном, даже слегка сострадающем, читался вопрос: «Как такое возможно?!»
«Неужели ты и вправду не можешь понять, что это ты не соответствуешь миру, а не мир тебе?» – вот что хотел сказать этот взгляд.
– И, да, дорогая, – это он сказал уже в дверях, стоя боком ко мне, – будь добра, готовься к операции, она будет через неделю, не подведи меня, и так – достаточно… Кстати, твой Ромео должен небезызвестной тебе Веронике Андреевне. Я теперь ее тоже знаю, в среду делаем ей веки и колени, так вот, он должен ей порядка ста тысяч… рублей, разумеется… не помню точно, она говорила, но сумма вроде на старте была большей, чего-то он ей даже отдал, но жить за счет женщин, а спать с мужиками, как я понял, – это его формат!
Дверь аккуратно прикрылась.
«А портить материальные предметы – это не твой формат, Николай Валерьевич… Другой бы на твоем месте шарахнул бы дверью как следует, а то бы и по лицу моему с оттяжечкой так вмазал, а ты, ты… пожил, повидал всякого, чего тебе имущество-то свое портить?! Все так, все так…»
А он ведь что-то важное сказал, да!
Я вскочила и заметалась по комнате, локтем задела барный столик. Одна из бутылок звякнула о другую и, прихватив за собой фужер для шампанского на тоненькой ножке, брякнулась на пол, да и хрен с ней!
Он сказал что-то новое, да…
Вероника, потливая лицемерная хохотушка в рюшечках, живущая при сказочно богатом мужике!
Ха! Ха! Ха!
Господи, как же я их всех ненавижу… Сто тысяч на книжке у меня точно есть – пойти снять, кинуть в холеную старую рожу этой твари!
«Успокойся, не пори горячку! – отчетливо услышала я голос Платона. – Решим как-нибудь, я все это решу, тебя вообще не должно касаться это дерьмо, сядь, подыши…»
Я вздохнула глубоко, так глубоко, что закашлялась… Курить надо бросать, мы, курильщики, зависимы.
Очень, очень много у меня зависимостей, надо бы хоть часть отрубить.
Только не сегодня, в «сегодня» у меня нет выхода…
Но он найдется, обязательно найдется в «завтра».
Ну куда я сейчас пойду, в таком-то состоянии?!
Я даже не в силах собраться и вспомнить, где мой паспорт лежит, не то что сберкнижка…
Руки мои, с длинными, мамиными, после Кипра еще загорелыми пальцами, бегали кругами по коленкам, отбивая какой-то нервный ритм.
Сейчас я уже говорила с собой вслух, интонациями и словами Платона.
– Успокойся, успокойся, милая…
«Милая».
Разве он так называл меня когда-нибудь?
Ни разу. Вслух не называл, но глаза называли, губы называли, еще и не так называли…
«Милая…»
Да пусть сейчас хоть атомная война начнется, а я пойду, лягу и буду смаковать это слово, я буду просто ждать, ведь как-то все должно сгладиться… Я постараюсь заснуть и во сне буду видеть тебя.
Где-то в коридоре хлопнула входная дверь, как ворона прокаркала.
Да показалось, наверное…
А теперь – только спать!
41
Вчера я видел Алисиного профессора на лестнице.
Обычной, к вечеру всегда грязноватой лестнице, в своем обычном подъезде.
Да, вот так, совсем буднично, совсем просто, как будто он, ну… например, старый папин друг, с кем тот в домино по вечерам во дворе стучит и пиво пьет, а теперь он сидит и ждет меня, типа, ключи забыл, и ему очень надо до прихода жены где-то перекантоваться, а на улице дождь.
Вот такая была картинка…
Было уже поздно, около десяти вечера, и все жители дома попрятались в квартиры смотреть сериалы, мыться, ругаться, совокупляться, жрать и наглаживать одежду к завтрашнему рабочему дню.
Я жил на втором этаже и лифтом никогда не пользовался.
Когда я его увидел, то почти и не удивился, чего-то подобного я ожидал…
Представительского класса «Тойота», нагло припаркованная на тротуаре возле самого входа в подъезд, необъяснимая тревога, с которой я проснулся сегодня утром, раздражающие Машины звонки на мобильный (она всего-то и хотела выяснить, когда у меня будет зарплата, ей же вечно на что-то не хватало денег!), насмешливое, в глазах коллег: «Ну, как поездочка?» – все это нагло просочилось сегодня в ту хлипкую защиту нашего с Алисой пространства, которую мне удавалось сохранять на Кипре и еще в первую неделю после нашего возвращения.