Полина Елизарова – Последней главы не будет (страница 26)
Это – катастрофа, самая настоящая катастрофа.
Все разрушено, не осталось и камня на камне, у меня ничего больше нет, мне не за чем больше укрыться!
Моя крепость – это не есть я сама, в ней стены из фальшпанелей, крыша из картона, вокруг нее не растут деревья и не гуляют животные, так зачем же мне она?! Одного-единственного, красно-желтого удара в нее, оказывается, было достаточно, чтобы она рухнула.
Отчего же я плачу? Отчего мне так страшно сейчас?
Потому что я не знаю, что теперь должно стоять на ее месте.
И Платон не знает.
Он единственный, ради кого я все это время живу! Но он не бог, он просто человек…
Потом я что-то делала, куда-то спускалась, что-то ела и пила и постоянно смотрела на часы, чтобы не пропустить то время, в которое я должна начать собираться на нашу тайную прогулку.
Так, как в эти последние минуты перед выходом, я не нервничала даже перед своим самым первым свиданием.
Присаживалась на кровать, поправляла ремешки туфель, снова вставала, подходила к зеркалу, смахивала с лица невидимые волосинки, припудривалась, курила, снова присаживалась и беспрерывно смотрела на часы.
Как же мы, женщины, все-таки нелогичны…
Меня там не принц на белом лимузине будет ждать и даже не дядька солидный, обеспеченный и умный, а просто парень, обычный парень, с которым мы до сих пор и ни намеком на какие-либо чувства…
Парень проблемный, парень женатый, небогатый, без трех законченных вузов и МВА, с непонятной половой ориентацией и такими же непонятными жизненными ориентирами.
Самый важный для меня человек на всем белом свете.
И пора уже честно в этом признаться.
Я давно лгу себе, играя в чужую жизнь.
А вот это, неуравновешенное, неустойчивое, закомплексованное, – это мое, истинное.
Это – настоящее.
И оно меня там ждет.
Мне пора.
31
Я проснулся и вспомнил странный сон.
И даже не то чтобы вспомнил, я еще был в нем…
Пустая улица незнакомого спящего города.
Никого нет, только она и я.
Нас выгнали из бара, он давно закрыт.
Нам нужно попасть обратно в отель, но улица вся вымерла и негде найти машину.
Маленькая серая тень напротив, где же твой лоск, где твой смех и высоченные каблуки? Я вижу только глаза. Коротенькой вспышкой вдруг пробежала перед глазами картинка того вечера, когда я увидел тебя впервые.
Мне показалось, что от того твоего взгляда до этого и прошла-то всего-навсего одна секунда, вместившая в себе целую вечность…
Наконец из клуба вышел дядька из обслуги, я стрельнул у него две сигареты (наши давно закончились) и предложил взамен деньги, он отказался и все понимающим взглядом посмотрел на нас обоих. Он почти не ошибся. Здесь и сейчас эта женщина была для меня больше, чем забытая жена, больше, чем все женщины, вместе взятые, она была для меня всем: и прошлым, и будущим, и мечтами, и болезнями, и радостями.
Боже, как я боялся пошевелиться, как же я хотел, чтобы это продолжалось как можно дольше!
Чтобы так и лежала ее голова на моей руке.
Она много выпила и уже не могла бороться со сном.
Ее глаза почти закрыты.
Почему, почему мы боимся сказать друг другу такие простые слова? Да потому, что слова имеют гадкую привычку все разрушать…
«Лиса, я люблю тебя».
«Да ладно?» – сейчас очнется, вскинет брови и уставится на меня своим насмешливым взглядом.
Нет, не вскинет и не уставится…
«Лиса, я оставлю семью и буду до конца своих дней с тобой, все равно в каком качестве!»
Нет, не оставлю. Я не могу бросить Елисея. Если сейчас я это скажу, а через несколько часов вернусь в свой дом и увижу сына, я стану последним дерьмом в этом мире, хуже того пьяницы, что танцевал под дождем на пестрой, любопытной и безразличной к нему площади.
Моя мука, мой плен, не уходи, продлись, зачем, за что, почему это все – мне?!
Я теперь самый счастливый, потому что это все – мне!
Все это – как подарок под елкой, когда бежишь, не дыша, останавливаешься и понимаешь, что через минуту, когда цветные обрывки упаковки будут разбросаны по полу и оно окажется в твоих руках, волшебство исчезнет прямо на глазах.
Да, эйфория будет еще и утром нового дня, будет еще следующий день радости и после этого еще один день… Нет, этот подарок мне хотелось как можно дольше не разворачивать!
Физическая близость с ней была для меня не цель, она виделась мне лишь кульминацией некоего цикла, который не должен был остановиться…
Иначе – все ложь, все обман…
Да, это все было вчера.
Вечером, после одиннадцати, мы по-тихому вышли за территорию отеля, поймали такси и поехали в ночной клуб.
Там было отвратительно.
Худшего места, куда с ней можно было бы пойти, и придумать нельзя!
Курортные «наташи» в дешевых синтетических платьях и местные потные мачо в белых льняных рубашках бесстыдно и откровенно приценивались друг к другу.
Громко играла какая-то попса, но танцев на тот момент еще не было, только подвыпившие бабы и похотливые мужики сидели за столами или стояли вдоль стен.
А у Алисы было такое роскошное платье, что в нем – только вальс.
Но, на наше счастье, в клубе был курящий, находящийся в отдельном помещении, полутемный бар.
Мы пили с ней «черный русский» и говорили обо всем подряд, и мы, кстати, так ни разу в этот вечер и не потанцевали…
Когда я слушал ее, то понимал, что почти ничего из того, что она так эмоционально рассказывала, я не вспомню наутро, не вспомню завтра, но когда-то вскоре, когда я буду в очередной раз не спать, я попытаюсь вспомнить каждое ее слово!
А сейчас мне это не нужно.
Потому что сейчас этот сон во мне еще совсем теплый и живой.
Зыбкий, тоненький, как паутинка меж времени, между прошлым и будущим, обозначился мой стержень, за который теперь я буду держаться, чтобы жить. Благодаря которому я теперь буду жить.
32
После посещения «кристального родника» мы с Платоном незаметно отбились от группы и пошли погулять по городу.
Я даже не помню, чья это была затея: только я подумала о том, что «коллективное творчество» меня уже серьезно напрягает, как в тот же момент Платон сказал, что у него износились пляжные шлепанцы, и предложил мне прогуляться и заодно купить новые.
Я удивилась – к чему ему тапки, ведь завтра домой? Но с радостью согласилась и тут же из-за необъяснимой бабьей вредности зачем-то добавила: «Надоели эти рожи, пойдем хоть на местных жителей посмотрим!» – как будто мне было какое-то дело до местных жителей…
В ответ Платон путано начал рассказывать про свои любимые пляжные шлепанцы, мол, можно, конечно, и так походить, но лучше все-таки купить другие, а то те, старые, ему натирают…
Почему мы так боимся простых слов, почему мы так боимся быть честными, придумываем себе ширмы-поводы, несем любой вздор, лишь бы только хоть как-то, неряшливо, но прикрыть правду?