Полина Елизарова – Ночное солнце (страница 84)
По месту официальной прописки запрашиваемая не проживала. Человек полковника выяснил, что прописана она была в полуразрушенном доме барачного типа, комнату в котором, вероятнее всего, когда-то выделила ткацкая фабрика.
По слухам, доходившим до бизнесмена через общих знакомых, Марина несколько раз засветилась в обществе сомнительных разномастных врачевателей — психологов, экстрасенсов и прочих «спасителей от всех напастей». Одна из приятельниц главбуха Заплечного на протяжении нескольких лет сдавала Карпенко свой загородный коттедж.
По просьбе полковника Юрий Александрович сразу узнал адрес.
Ознакомившись с информацией, Варвара Сергеевна окончательно встряхнулась. Времени было в обрез.
Оставаться у Ларки она не могла, не хотела злоупотреблять ее дружбой, да и семью не хотелось держать в напряженном недоумении.
Пройдя на кухню, Варвара Сергеевна достала из ящика небольшой нож.
Покрутив его в руках, убрала обратно.
Не смерти ей желала Карпенко.
Марина хотела иного.
Последовательно и хладнокровно превращая ее жизнь в мрачный сон шизофреника, она хотела какой-то ей одной понятной сатисфакции.
51
От Ларкиной хрущевки до коттеджного поселка было более семидесяти километров.
Из оставленных доктором девяти тысяч оставалось всего три.
Приложение хотело за поездку тысячу шестьсот, а надо было оставить деньги на дорогу до дома.
Изучив карту, решила доехать до города на электричке и уже от вокзала взять такси.
Выйдя из подъезда, поймала на себе взгляды бабулек, сидевших на лавочке и что-то оживленно обсуждавших.
Продефилировав мимо них с высоко поднятым подбородком, Варвара Сергеевна — и смех, и грех! — подумала о том, что выглядит как интеллигентная бродяжка — бледная, в черном пальто, с синевой под глазами, с наспех вымытыми и высушенными, собранными под резинку волосами. Одалживать у Ларки, носившей тридцать девятый размер, старенькие ботинки с ее тридцать шестым не имело смысла. Пришлось снова напялить на ноги резиновые убожества.
В этот дневной час на перроне прозябали в ожидании электрички всего несколько человек.
Замотанная в платок женщина с ворохом пакетов из дешевого гастронома в руках глядела не отрываясь в ту сторону, откуда должен был показаться поезд.
Несмотря на то что она была подкрашена и аккуратно одета, ее потухшие глаза, печать озабоченности на лице и глубокие носогубные, как их еще называют, «горестные» складки, делали ее существенно старше своих лет.
Бродячая собака с грязными, слипшимися в сосульки колтунами, усевшись на перроне в нескольких метрах от женщины, опасливо и жадно поглядывала на ее пакеты голодным человеческим взглядом.
Молодой парень с увесистой сумкой, украшенной логотипом фирмы, распространявшей свои товары через сетевой маркетинг, вероятно курьер, громко и нервно говорил по мобильному, выяснял у кого-то адрес.
Полненький дядька в клетчатой кепке и старенькой, на пуговицах, синтетической куртке, дымивший в сторонке, глазел на худенькую, не по погоде одетую, размалеванную девушку. Судя по выкрашенным в смелый тон «красное дерево» и кропотливо завитым, «спиральками», волосам, она была парикмахершей или работницей недорогого салона красоты.
«Домохозяйка, курьер, возрастной неудачник, работница сферы услуг… — рассматривая ожидавших электрички, думала Самоварова. — Могло случиться нечто подобное с кем-то из них? Или злой рок в лице неизвестно откуда взявшейся миловидной Марины Николаевны может возникнуть только в жизни людей определенных профессий? Например, следователей… Все мы, люди, волей-неволей корежим чьи-то жизни… Просто одни делают это, служа букве закона, а другие — обслуживая свои личные интересы».
Подошедшая электричка была почти пустой.
Из ожидавших на платформе пассажиров в вагоне с Самоваровой оказались только двое — девушка и дядька в кепке, севший в параллельном с красоткой ряду. Это позволило ему продолжать исподтишка рассматривать явно невыспавшуюся девицу.
За неимением книги Варвара Сергеевна полезла в соцсеть.
Открыла свою страничку, на которой давным-давно не была, и начала, будто со стороны, ее изучать.
Черная полоса образовалась в ее жизни вскоре после того, как она «легализовалась» в соцсети и вывесила «римские» и еще вот эту, любимую, из Адлера, с маленькой Анютой, фотографии.
Похоже, это и послужило для гадины пусковым механизмом.
«Время такое, — размышляла Самоварова, поглядывая на скудный пейзаж за окном. — Обнажая и хвастаясь личным, мы кормим демона, имя которому Превосходство. А он всегда идет в паре с демоном по имени Зависть».
Убрав мобильный в карман, она покосилась на мужчину и девушку.
Толстяк встретился с девицей взглядом. Она брезгливо поморщилась, вставила в уши наушники, откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза.
В соцсеть возвращаться не хотелось, и Варвара Сергеевна, последовав примеру девицы, подключила к мобильному свои наушники и нашла в приложении первый концерт Рахманинова. Уставившись в окно, она разглядывала быстро сменявшиеся однообразные картинки поздней осени.
Всю осень восемьдесят пятого и последовавшую за ней зиму восемьдесят шестого Варвара Сергеевна болела.
Работала, но через пень-колоду: на неделю выходила на службу, затем две недели сидела на бюллетене.
Все, кто был в курсе истории с Рыбченко, Варю как могли морально поддерживали и, округляя глаза, предупреждающим шепотом, отмахивающимися жестами рук отговаривали ее от безумного акта милосердия, который, сказать по совести, она совершать не собиралась.
В те долгие, муторные, пропахшие микстурой и горчичниками ночи она подолгу лежала без сна и, думая о судьбе Регины, старалась прислушаться к своему сердцу.
А сердце молчало.
И дело было не столько в сложностях, связанных с опекой, справками, неизбежными новыми расходами и хлопотами, дело было в том, что внутри нее не было ни капли любви к несчастной девчонке.
И Анька ее не любила.
«Из таких, не по годам серьезных, самостоятельных девочек, — думалось Самоваровой, — вырастают отличные руководители: жесткие, немногословные, способные, видя насквозь, быстро выхватить суть. Но таких, увы, никто не любит. У них словно бы уже при рождении отсутствует какая-то важная часть души».
Внезапно острая, нереальная в своем праве на существование мысль пронзила все ее существо!
Она схватила телефон и, проигнорировав три сообщения от доктора, набрала домушнице.
Шансов, что старуха вспомнит, было немного…
— Алло! — Быстро ответив на звонок, соседка сначала откашлялась, затем издала какой-то бодрый, похожий на мягкий «хрюк», звук.
— Варюша, ты? Слушаю!
— Маргарита Ивановна, — без вступлений начала Самоварова, — как звали мужчину Ольги Рыбченко, того… который отец Регины?
— Ой, моя дорогая, ну и вопрос! Ты, как всегда, в своем репертуаре! Погоди, сейчас сантехника провожу, перезвоню!
Карпенко Марина Николаевна, выросшая в дет-доме.
Регина Рыбченко, отправленная в детдом с тем же номером.
Нет, совпадение… Полный бред!
Той зимой она ходила к заведующей с фиолетовыми волосами и своими ушами слышала: Регина, дочь Ольги, умерла от двустороннего воспаления легких.
В вагон зашел испитой попрошайка.
— На операцию! Матушке родной на операцию! — не в силах придумать хоть что-то еще, сиплым голосом заученно выкрикивал он.
Никто не отреагировал — девушка, прижав к себе сумочку, сделала вид, что спит, а мужчина шустро достал из сумки газету и уткнулся в нее носом.
Когда он поравнялся с Самоваровой, в кармане, на ее спасение, завибрировал мобильный.
Что-то прошипев сквозь зубы, тунеядец двинулся вследующий вагон.
— Варь, да Микола его вроде звали… Николай по-нашему.
— Спасибо… — сглотнула Самоварова.
— Все тебе неймется с этой историей… В церковь сходила?
— Пока нет. В больнице была.
— Извела ты себя почем зря… Смотрела на тебя, так и думала, что загремишь. Ты, как и я, до последнего тянешь. С давлением?
— Да.
— С каким?