Полина Елизарова – Ночное солнце (страница 23)
Варвара Сергеевна взглянула на Капу, все это время сидевшую на кухонном шкафу и следившую за обеими хозяйками, и вдруг зажмурилась, совсем как эта кошка, когда ей чесали за ушком.
Короткие, драгоценные мгновения попадания в одну тональность…
Как долго мы идем по жизни с любимыми и как редко звучим с ними в унисон!
— С удовольствием, — откликнулась мать и, не желая выходить из блаженного состояния, осталась сидеть на стуле.
— Тебе папиросы принести? Где они, в твоей сумке? — поставив турку с кофе на огонь, продолжала великодушничать Анька.
— Угу, — кивнула Самоварова, — если не сложно.
Кофе, сваренный дочерью, оказался так себе, но Варвара Сергеевна смаковала его будто нектар и, без обычных угрызений совести, глубоко затягиваясь, курила, как прежде, в своем доме.
Погоревшая квартира доктора, несчастливая Марина Николаевна, сомнения в своей нужности близким, навязчивые мысли о деньгах, вонючая плюшевая собака — все это будто осталось в другой части жизни.
А здесь, на этом кухонном островке, неожиданно образовался маленький рай, искрившийся дочкиными смехом и заботой.
Допив кофе, довольная Варвара Сергеевна угостила кошек вареной колбасой.
Убрав со стола чашки, Анька, стоя у раковины, вновь завела разговор о предполагаемом бесплодии Олега.
И райский островок, напоследок обдав табаком и октябрьским ветром, качнулся под ногами и стремительно исчез за окном.
— Мам, ты же с ним сдружилась, — напирала дочь, — вот и намекни ему, чтобы сходил проверился. Ты же хочешь внуков?
От столь неожиданного вопроса, больше похожего на утверждение, Варвара Сергеевна растерялась.
Хотела ли она внуков? Сейчас, когда ее личная жизнь как-то наладилась, стать бабкой?!
Впервые за все это время конечная цель дочери увиделась ею как нависшая угроза.
— Ань, мы эту тему с Олегом никогда не обсуждали, — подошла к распахнутой форточке Самоварова.
— Вот и обсуди!
— И как ты себе это представляешь?! — завелась с пол-оборота мать. — Теща и ее бойфренд-погорелец нежданно-негаданно врываются в личное пространство человека, а через неделю с небольшим теща гонит его к врачу, прозрачно намекая на то, что он, возможно, неполноценный мужчина…
— Да. Именно так. — С неудовольствием покосившись на пепельницу, стоявшую на подоконнике, Анька демонстративно поморщилась.
— Это бестактно, черт побери! Давай вы будете решать свои проблемы между собой, не впутывая в это меня.
«Ты уже впуталась, раз только и думаешь о приеме у чудо-женщины… Значит, и бабкой ты уже готова стать…»
— Мам, раз ты снова здесь, тебе не могут быть безразличны наши проблемы. Олег мне сказал, что из-за протекшего потолка этой гребаной бабки, этой старой, выжившей из ума грымзы, ты несколько раз выносила подкинутые ею к нашей двери мешки с мусором.
Аньке оставалось только подбочениться, набить карманы халата семечками и, грозно топая ногами по лестнице, идти скандалить к соседке.
«Боже мой… как сильна генетическая память! Однозначно, в роду ее папаши был кто-то из глухой деревни… Иначе каким же образом милая образованная женщина может в считаные секунды превратиться в воинственную хабалку?» — промелькнуло в голове у Самоваровой, пока она судорожно подыскивала правильный ответ.
Ответа не было.
«Если не знаешь, что сказать, говори правду», — решила Варвара Сергеевна, хоть и предчувствовала, что неприятная тема, скорее всего, обернется против нее самой.
— Это не она. И не говори так о людях. Это гадко.
— Ох, простите, мисс Утонченность! Как же ты в органах, общаясь со всяким отребьем, столько лет оттрубила, если тебя безобидное слово «грымза» вымораживает?
— Меня не слово вымораживает, а твой хамский тон, — отчеканила Варвара Сергеевна. — Не разобравшись, нельзя огульно охаивать хорошего, к тому же пожилого человека.
— Тут нечего разбираться! Олег уже ходил к ней дважды и предлагал перекрасить потолок! А ей все некогда: то у нее тахикардия, то давление.
— Вот видишь, это лишь подтверждает, что она не держит на нас зла.
— Тогда кто? Кто еще целый день сидит дома и кому, кроме нее, нехрен делать?
— Ань… я не знаю… — тяжело выдохнула Варвара Сергеевна, заставив себя пропустить мимо ушей Анькин намек. — Но сегодня этот «кто-то» извратился до того, что подкинул под нашу дверь плюшевую игрушку, внутренности которой были набиты вымазанными в помоечных отходах пакетиками с соком.
Анька выключила кран с водой и, широко распахнув глаза, присела на стул.
— Это как?
— Вот так.
— И где сейчас эта собака?
— Там, где ей и положено быть, — на помойке. Я засунула ее в мешок и вынесла из подъезда.
— Зачем?! — негодовала Анька.
— Затем, чтобы не испортить тебе настроение. Достаточно того, что его испортили мне.
— Ма, ты вообще нормальный человек?! Ты своими руками берешь и вот уже в который раз уничтожаешь улики!
— А ты считаешь, я должна была позвонить в полицию?! — вдруг разразилась истерическим хохотом Самоварова.
— Конечно! А если бы в собаке была бомба?
— А-ха-ха! Бомба! Ради такой, как я, на фиг никому не нужной грымзы, уж поверь, с бомбой никто связываться не будет!
— А с чего ты взяла, что действия злоумышленника направлены против тебя? — соображала Анька, и глаза ее лихорадочно заблестели. — Мешки начали появляться после того, как подожгли квартиру доктора, и после того, как он переехал сюда.
Варвара Сергеевна нетерпеливо махнула рукой:
— Ань, доктора целый день нет дома! И тебя нет, и в те дни, когда у Олега выходной, мешки не появляются.
— И что ты хочешь этим сказать?
— Послания отправляют мне.
— И их никто больше не видел… — Теперь Анька глядела на мать с тревогой.
— Что ты хочешь этим сказать? — У Варвары Сергеевны внутри все клокотало. Она тут же поняла, к чему клонит дочь.
До знакомства с Валерой Варвара Сергеевна регулярно посещала психиатра из ведомственной клиники.
Горсти корректирующих сознание таблеток тайком выбрасывались ею в помойку, но диагноз «шизофрения» с нее официально никто не снял.
Из органов ее попросили, из уважения к заслугам, уйти по этой же причине.
Почти целый месяц она провела в темнице — психиатрическом отделении, где ее пытались последовательно превратить в овощ.
Но все это было давно и как будто не с ней…
Анька же знала, что ее подставили!
Принципиальные и честные люди неудобны обществу, из них часто делают дураков.
Дочь не могла не помнить, как было на самом деле! Как халатные прокуроры, ловко выстроив обвинение из собранных Самоваровой доказательств, быстренько повесили покушения на убийство на ни в чем не повинного человека. Встречаясь с подследственным, Варвара Сергеевна очень скоро поняла: это не он — и начала сбор фактов, доказывающих его невиновность. Но бюрократическую машину было уже не остановить.
Потеряв веру в себя и правосудие, Самоварова предприняла неловкую попытку свести счеты с жизнью. Об этом тут же узнали в ведомстве и, уцепившись за столь выгодный факт, цинично вытолкали ее на обочину.
— Ань, ты сомневаешься в моей вменяемости? — С трудом давя в себе гнев, она глядела дочери прямо в глаза.
Анька отвела взгляд.
— В твоей вменяемости я не сомневаюсь, — наклонившись под стол, Анька выудила оттуда внимательно прислушивавшуюся к разговору Капу. — Я сомневаюсь в твоих фантазиях.
— То есть?! Поясни.