Полина Елизарова – Картонные стены (страница 60)
– В этом госпитале, если меня память не подводит, мой старый коллега нынче служит. Но я ума не приложу, с чего ты взяла, что она должна быть здесь? – начал было ворчать Валерий Павлович, но Варвара Сергеевна вдруг остановилась, нарочито строго посмотрела на доктора, и, тихо рассмеявшись, погладила его кончиками пальцев по губам.
– Забыл, с кем живешь? – улыбнулась она.
Доктор задержал ее пальцы на своих губах.
«Какое же счастье, что ты у меня есть!» – мысленно передала она ему по невидимым проводам.
– Погодка-то шепчет! Зря палки с собой не взяли. В концепцию «перехват» они бы сейчас как нельзя кстати вписались. Так что насчет нашего блога в инстаграме, решимся?
– Вот только клоунессой я еще в этой жизни не была! Нет, если настаиваешь, мы можем вернуться за ними в машину. Только не удивлюсь, если суровый дедок вновь потребует наши паспорта.
Валерий Павлович бросил взгляд на часы.
– У нас не так много времени, и Пресли остался в машине. Вряд ли ему придется по душе общество Виктора.
Вчера, в ночи, у них наконец впервые за эти четыре бесконечных дня состоялся откровенный разговор.
Эти дни и ее кое-чему научили…
Варвара Сергеевна решила приоткрыть в себе новое, с ее врожденной принципиальностью доселе плохо дававшееся качество.
Кто-то называет его хитростью, кто-то – житейской мудростью, но ей больше нравилось слово «гибкость».
Опустив некоторые интимные подробности из жизни Алины (которые для доктора с его негативным опытом разрушенной женой семьи могли быть весьма болезненны), она попыталась пересказать ему ее историю. Чтобы Валерий Павлович мог оценить истинную степень травмированности Алины, она сделала акцент на ее детстве и отношениях в семье.
О навязчивых мыслях о Высоцком, с помощью которых молодая женщина подпитывала свой любовный голод, Варвара Сергеевна (дабы психиатр не заподозрил у пропавшей шизофрении) корректно умолчала.
Но все же ей пришлось обозначить, что он – бывший Алинин любовник.
– Девочка тогда переживала большое горе, – вздохнула она. – Ты и сам прекрасно знаешь, что только сильное и яркое чувство способно вытащить нас из болота. А в вялотекущей депрессии она, похоже, находилась всегда…
Во время рассказа Варвары Сергеевны доктор часто хмурился и морщил лоб, но прежних категоричных суждений больше не высказывал.
Под конец разговора он все же не удержался и, хоть и с долей юмора, поставил диагноз каждому члену семьи Филатовых. Правда, тут же подчеркнул, что психически абсолютно здоровых людей вообще не существует.
– Чтобы обладать психическим здоровьем, надо лишить себя всех чувств и эмоций… – подытожила Самоварова.
Выпустив наружу то, что ей мешало, как прежде, смотреть в одну сторону с доктором, она почувствовала сильнейшую, но приятную усталость.
Скопившаяся в ней тяжесть распустилась и улетела в приоткрытое окно, из которого одуряюще тянуло ночной июньской прохладой и цветущим жасмином.
Варвара Сергеевна долго ворочалась и наконец, отыскав удобную позу на боку, обхватила рукой и ногой теплого Валеру.
После чего провалилась в глубокий спасительный сон.
– Валер, не беги ты так! Пойдем помедленее.
Больничный парк был чудесен.
Тополиный снег кружил по аллее, щекотал глаза и ноздри. Раскидистые дубы и вязы обволакивали прохладой, давая больным долгожданную передышку между обследованиями и процедурами.
Пациенты онкологической клиники, хоть и были одеты преимущественно в спортивные костюмы или обычную одежду, выдавали себя сразу – бледностью осунувшихся лиц и вынужденным отсутствием будничной суеты во взгляде. Навещавшие, напротив, были сжаты и собранны. И говорили в основном они.
Высоцкого, сидевшего на краю лавочки лицом к идущим по аллее, Самоварова почему-то сразу узнала. Именно таким она представляла себе этого растерявшего свое войско генерала.
Ничем особо не примечательный на первый взгляд, худощавый немолодой мужчина был одет в джинсы и клетчатую рубашку, поверх которой висела массивная цепочка с болтавшимися на ней солнцезащитными очками. Обут он был в разношенные серые эспадрильи. Его тонкокожее от природы, очень бледное лицо было испещрено глубокими морщинами.
Поза его была напряжена, сидел он почти не двигаясь и не меняя положения тела, как человек, испытывающий сильную внутреннюю боль. Но что-то в посадке головы, в сильных, не по телосложению руках, указывало на властный характер и волю.
Алину же, красавицу с портрета, щуплую, как тринадцатилетний подросток, осунувшуюся, узнать было сложно. Под выразительными глазами залегли глубокие тени, а длинные тусклые волосы были небрежно собраны в хвост. Да и одета она была так, что ее можно было принять за больную, – в какой-то совсем дешевый, вероятно, наспех купленный в ближайшем магазине спортивный костюм.
Самоварова покосилась на доктора. Сбавив по ее просьбе шаг, он успел надеть беспроводные наушники и теперь рассматривал видео, на котором его сын Лешка делился впечатляющими красотами Камчатского края. Самоварова, не говоря ни слова, подтолкнула доктора к ближайшей от сидевших лавочке и быстро уселась на нее сама. Теперь ее напряженный слух мог уловить, почти дословно, их разговор.
Фразы, которые она не могла до конца разобрать, моментально доканчивал в ее голове невидимый, но верный помощник: профессиональная интуиция.
– Дорогая моя, если то, о чем я говорю с тобой вот уже несколько дней, не является для тебя убедительным, хотя бы подумай о том, что в комнатушке, которую ты сняла у якобы способной творить чудеса и наживающейся на чужой беде шарлатанки, ты занимаешь чье-то место. Поверь, я знаю, о чем говорю. Тем, кто на последние деньги привозит сюда родных через всю страну, койка, пусть даже у такой прощелыги, гораздо нужнее.
– Но чтобы вернуться в родительскую квартиру, мне придется выйти на контакт с матерью.
– Не надо выходить с ней на контакт из-за квартиры.
– Больше не из-за чего.
– Есть. Она твоя мать.
– Я все равно не буду там жить. Когда ее не станет, я продам квартиру.
– Дело твое, – лицо его болезненно искривилось. – Ежели ты действительно решилась на развод, мне придется найти для тебя хорошего адвоката, способного доказать твою адекватность. Но даже при наличии такого человека твой побег из дома, увы, сыграет против тебя. Душа моя, ты должна взять себя в руки и сегодня же вернуться домой. Ты давно уже не подросток, а взрослая женщина! Разговора с мужем все равно не избежать.
На этих словах, преодолевая боль, он обеими руками приобнял Алину и на секунды застыл, захватив ее хрупкое тело в свои крепкие прощальные объятия.
Яркий луч солнца, пробившийся сквозь кроны деревьев, коснулся их лиц. Высоцкий тут же сощурился, но очки надевать не стал.
– Ты должна научиться жить не на сопротивлении, а ради любви. Не гневи Бога, тебе есть кого любить, и ты как никто другой умеешь это делать. За эти дни ты сумела дать мне столько чистого счастья, сколько я не имел за всю жизнь. Человек, к сожалению, так устроен, что только наказание физической болью мигом выметает из его башки все лишнее. Операция прошла успешно благодаря твоей поддержке. Если бы я мог начать жизнь заново, я бы увидел ее по-другому… – Он поймал руку девушки и поднес к своим губам. – Сделай это ради меня, Алинушка, поезжай домой.
– Я не смогу забрать Тошку у Андрея.
– Захочешь – сможешь. Ты самый сильный человек, самый лучший. Ты со всем справишься. Про деньги, если они понадобятся, не думай. Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать. Ты знаешь, я уезжаю долечиваться в Израиль, и моя дочь уже все организовала. Поскольку она получила постоянный контракт на работу, возможно, мы останемся там навсегда. Дом в нашем поселке выставлен на продажу. Я больше не стану тебя тревожить. Если ты сумеешь успокоиться, поверь, и мне станет намного легче.
На этих его словах Самоварова поднялась сама и подняла с лавочки доктора, дернув его за рукав. Он по-прежнему не отрывал глаз от телефона, но, отреагировав на ее резковатый жест, посмотрел по сторонам и увидел Высоцкого с Алиной. Варвара Сергеевна с улыбкой следила за тем, как изумление на его лице сменила радостная улыбка.
– Да ты у меня герой! – поцеловал ее доктор. – Впрочем, я в этом никогда не сомневался.
55
Когда они подошли, мне показалось, что даже тополиные пылинки, похожие на крошечные комочки ваты замерли в воздухе, а затем осторожно, будто не смея нарушить своими хаотичными перемещениями мое изумление, начали оседать на скамейке, на наших волосах и лицах.
А ведь такими могли быть мои родители в какой-то другой, возможной жизни!
Я почему-то поверила ей сразу…
Несмотря на ее строгость, а точнее, внутреннюю собранность, она показалась мне поразительно красивой. А главное – она была совершенно спокойна.
Спокойствие и счастье.
Два слова на одну букву, похожую на серп луны.
Булгаковский Пилат нашел забвение в тишине.
Если у меня есть мизерный шанс попасть в рай, в моем раю, безо всяких сомнений, правит князь Спокойствие.
Своего мужчину она называла «доктором».
И это слово в ее устах звучало не пугающе. Напротив, она произносила его так, будто во рту у нее была маленькая вкусная карамелька.
Мы отошли с ней в глубь парка, а доктора с В. оставили на лавке – у мужчин и мысли и слова короче.
Она прислонилась к стволу массивного старого дуба и, взяв мою руку, положила ее на ствол. Она что-то говорила о том, что мы берем силу из простых вещей вокруг, что любовь живет абсолютно во всем и что без веры во что угодно, но только безусловной, преисполненной чистыми помыслами, наша энергетическая оболочка истончается, и тогда мы переходим на темную сторону – сторону страданий и болезни.