Полина Барскова – Живые картины (сборник) (страница 19)

Звуки музыки всё же оказываются громче голоса.

На экране в глубине сцены появляются и исчезают (тают) записи из дневника Моисея; кто-то пишет, но как будто вслепую, буквы и слова наползают друг на друга.

Моисей: Антонина, проснись!

Тотя: Ох, не трогай меня, ну пожалуйста, не трогай меня…

М о и с е й: (Торжественно извлекает из глубин своих лохмотьев записную книжечку.) Так, сейчас, сейчас я буду читать тебе дневник!

Тотя (вяло): Да ты же не видишь ничего, Мусенька? Зачем это? Зачем это всё?

Моисей: Ну, я же хочу… Мне же важно знать, что ты думаешь! (Закашливается. Затем провозглашает.) «Дневник пещерного человека»:

Бриолин горит очень ароматно и аккуратно, но страшно неярко – приходится писать ощупью. Сегодня, выбравшись из-под одеяла часам к 11, больше часа провозился с новой баночкой с фитилем (кусок ваты). Испоганил в помаде все руки, кисти, столик, но что-то заедает – в руках нету чёткости.

Позавтракали часов в 11 – я глоток рыбьего жира и 2 лепёшки витамина Б, Тоня – 2 ложки хвойного экстракта. Роскошь.

Тотя: Кому это может быть интересно, Муся, – сколько ложек рыбьего жира мы съели? Сколько дуранды друг у друга украли…

Моисей: Как ты можешь?

Тотя: Ну или там хотели украсть… но не украли… постыдились… или сил не хватило… Это же убого… Может быть, лучше бы, чтобы этого не было?

Моисей: Как не было? Это же вот… есть!

Тотя: Ну вот пусть не знают этого… пусть будет вместо нас лучше пустое место, чем этот стыд, чем вся эта стыдобу-у-ушка… Пусть после нас никто этого ужаса не видит, не знает! Пусть всё забудется, канет.

Моисей: Как? О нет, а вот я подумал – надо всё писать, всё как есть, Тотинька. Правду и ничего, кроме правды!

Тотя: Что-то я не уверена, что им там потом так захочется этой правды нашей…

Моисей: Как это? Никому не захочется? Почему?

Тотя: Ну, знаешь, не самое приятное мы с тобой представляем зрелище… Так себе, мумии – сохранность неудовлетворительная.

Моисей: Ох ты, маловерная моя! А я уверен, что хоть кому-нибудь – захочется. Что нужно записать. Чтобы потом их – ну тех, кто будет после нас – их слова не прилипали к нашим словам! К нашим дням этим чёрным! Чтобы потом никто про нас не сказал, что это было как-то там, как им потом захочется, там – потом – после нас…

Тотя: Это как?

Моисей: Ну, там – что мы были все герои или все мерзавцы или что мы страдали красиво и с достоинством всегда или что не страдали вовсе… Вот надо написать как есть – эта вонь, тьма, параша, слабость, страх… И вот ты, какая есть – милая, светлая, тоненькая, тощенькая…

Тотя: Ага, вшивая вся, голодная, злая…

Моисей: Да, именно – как есть, вся эта вонь, вся эта скука и вот это твоё лицо – такое умное, такое прелестное… День за днём, факт за фактом! Тут важно – только факты… во всей точности – и не разнюниваться!

Тотя: Тю… Ты скажешь – скука!.. Тут не соскучишься. И кто здесь нюнится? Я не нюня и ты – да, разве ты у меня нюня? Ты у меня – Муся. Ты у меня Ахилл – дырявый бахил! С дыркой на галошке… Только меня расстраивает, что ты падаешь всё время… Вот пята у тебя явно ахиллесова…

Моисей: И совсем не всё время, Тотенька! Не надо преувеличивать! Вот я заметил: ты так и норовишь пасть духом!

Тотя: Но ты, милый, так и норовишь пасть телом – ты же совсем себе бедро разбил! Там же никакого живого места нет…

Моисей: Тотя, ты – моё живое место! Вот я записал неделю назад – как раз для точности:

Шагаю сегодня неплохо. (Вот, слышишь – я шагал не-пло-хо.) Автомобили благоухают уже не так хвоей, как чем-то приторным – такой липкий кондитерский запах.

Тотя: В самом деле, чем бы это могло так вонять? Ты уж, Муся, тогда всё так и говори – что, мол, труповозка прошла… Других-то машин и нет почти уже…

Моисей продолжает читать:

Домой дошёл быстро и упал всего один раз, но пока прошёл служебный коридор Эрмитажа, зал ваз, полетел 4 раза.

Брёл в Академию еле-еле. По следам проезжающих машин.

Мороз красивый с инеем, с туманной дымкой. Исакий и солнце в дымке.

Опять упал, на то же место, что вчера, разбил себе бедро и руку.

На экране – кадры блокадной кинохроники с пешеходами на Невском.

Моисей идёт в вдоль экрана, падает, поднимается, падает, поднимается – и так много раз… Он останавливается и, пытаясь балансировать, рисует в воздухе одной рукой очертания города. Продолжает читать:

Сегодня рисовал одной рукой, потом рука заболела, рисовал чуть не носом, ничего не видел. Уставал от напряжения, вызванного штриховкой, но воспрял духом и воспарил, почувствовал себя в седле.

Гоп! Гоп! Поехали!

Вот, представляешь, прямо так и написано: «Гоп! Гоп! Поехали!»

Моисей пытается обнять Тотю, «танцевать» с ней и «играть в лошадки». Они двигаются неуклюже и грустно. Урывками, как запинающаяся пластинка, звучит мелодия Снежной королевы.

Моисей: А вот дальше у меня написано:

Искусство – хорошая штука! Стоит жить из-за него!

Тотя: Так и написано? Покажи… Гм… Стоит, думаешь?.. Думаешь, стоит?.. Хорошая штука…

Моисей: Хорошая штука!

Тотя: Вот Ираклий говорил: «Я когда Сезанна смотрю, а потом глаза закрываю, мне ничего не страшно, мне всё легко». Легко ему было… Да он и сам был – лё-ё-ёгкий!

Моисей: Я, вообще-то, этого не желаю знать, Антонина. Не смей его всё время вспоминать.

Тотя: Вот дурак. Я не о том. Я уже почти всё… всё забыла… Я ничего больше не помню и не знаю, Муся. Наши папиросы где?

Долго прикуривают, с наслаждением, как поцелуй, постанывая/покряхтывая и от удовольствия, и от боли: у них всё время всё болит, им всё неудобно. Моисей приободряется и продолжает «рисовать» в воздухе замотанными руками: в одной его «лапке» зажжённая папироса и он ею рисует. Это опять должно быть похоже на танец, но дистрофический: Моисей и хочет, и не хочет, и может, и не может тратить силы на эти «зарисовки» – видно, что ему всё больно.

Тотя: Моисей, скажи, всё будет хорошо?

Моисей: Всё будет хорошо.

Тотя: Чтó, чтó может быть хорошо – ну чтó ты несёшь?

Моисей: Вот Адриан Леонидович говорит, стационар открывается – там кормят! Там кашу дают! Там, говорят, даже своя баня есть…

Тотя: Есть, да не про нашу, Мусенька, честь. Мы ж танки не строим. Мы ж бесполезные. А что это ты там рисуешь сейчас?

Моисей: Ты не видишь разве?

Тотя: Нет, чего-то не очень вижу.

Моисей: Ну ты дурочка! Ну вот, набережную, Петропавловку, шпиль в дымке, как солнце заходит, как в грузовике трупы повезли…

Тут на экране могут появляться самые яркие цветные изображения города блокадных художников – Бобышова, Глебовой…

Тотя: А интересно, наших из подвала забрали? Их тоже на труповозке повезут, интересно?

Моисей: Нет, Тотинька, по-моему, это не очень интересно… Вроде говорят, зачем их сейчас забирать? Зачем их трогать? Они лежат такие спокойные, холодные, красивые…

Тотя: Всё же это удивительно! Эта жопа Концевич там лежит рядом с Ираклием… Да если б ему при жизни сказали, с его-то вечными балеринками, красоточками… с кем ему здесь лежать придётся… Она ж и доносила ещё на нас, урод, она ж на нас на всех доносы писала – старая блядь!

Моисей (слабо смеётся): Тотик, я тебя снова оштрафую! Я тебе папирос завтра не дам, я тебе буду часами пересказывать взгляды Концевич о достижениях соцреализма…

Тотя: Ну уж! Я тебя тогда тоже оштрафую.

Моисей: Вот! Хорошо! Ты опять звучишь как маленькая разбойница – это хорошо!

Тотя: Нет больше маленькой разбойницы… Знаешь, старушка Ганзен, которая Андерсена с датского переводила, да, которая переводчица – она, говорят, тоже… Анна Павловна говорит – ещё в декабре… Говорят, всё свои книги жгла, чтобы согреться… И «Снежную королеву», должно быть, сожгла… Растопила! Возьми меня за руку, мальчик Кай. Подержи меня.

Моисей: Я и взять толком-то не смогу уже, деткин… Руки обмёрзли… Чего-то лопаются.