Полина Барскова – Сибиллы, или Книга о чудесных превращениях (страница 4)

Как мы сегодня можем понять Доротею? Голландка она или русская? Иностранка или путешественница? Она состоит из сотен слоев и кусочков смальты.

Все обернулось так, что вместо людей, смеющихся, пахнущих, размахивающих руками, закуривающих, меня, нас окружила разлука, нас окружили книги.

Вместо живого, полного молчания-мычания разговора я открываю книгу в надежде услышать голос друга, и вот книга-друг говорит мне:

«Возможно, нас не должно здесь быть. Возможно, нас здесь и нет. Возможно, мы есть, но только по старой привычке считать Литейную часть местом нашей поэтической социализации, местом сообщности живых и мертвых поэтов, и не важно, мертвые мы или живые, есть мы или нас нет».

Случилось так, что мы стали друг другу мертвые и живые одновременно, и когда протягиваешь руку, человек исчезает как во сне.

В одно из бессчетных возвращений в Петербург с того момента, как мы якобы расстались, развеселый таксист, флиртуя, заявил, что берется определить, откуда я, и без паузы выдал: «Думаю, ты издалека! ты гречанка или израильтянка?!».

Мои загибающиеся кверху интонации и кудельки навели его на эту мысль.

Отсюда я, – сказала я расстроенно и, не спрашиваясь, закурила ему в отместку: мне захотелось отомстить за то, что я утратила свое откуда, превратившись в между, сама того не замечая, слишком поглощенная задачей просто быть, бессвязно и безместно.

«Вы забудете свой язык и не выучите чужой, новый», – сказала мне анчарно-мудрая собеседница в начале превращения, и я, как это всегда бывает в сказках, отмахнулась от заклинания, от неприятного знания ведьмы.

И вот сейчас, принужденная новым приливом, прибытием новой волны истории посмотреть на себя в зеркало я спрашиваю: что это? Чем я стала? И как это что может быть связано с где?

Сан-Франциско, 2004

Наши мертвые проникают в нас после смерти и начинают совершенно особый вид существования.

С одной стороны, речь идет о чем-то домашнем, уютном, внутреннем – так твой кот забирается к тебе под одеяло, и вот вы уже единое новое теплое существо-чудовище.

С другой стороны, в этом переселении/подселении мертвых в их живых есть нечто сродни паразитической жизни растений.

Работа памяти – это работа отслаивания. «Ты хочешь сейчас вернуться?» – спрашивают меня. «Я не могу сейчас вернуться», – отвечаю я, но я могу осознать свой особый способ предательства и верности и воссоединения.

В старой, полной прелости, прелести, плесени оранжерее Сан-Франциско мы сиживали с моей теперь уже мертвой матерью на последних месяцах моей беременности следующей девочкой в нашей семье. Когда я набралась все же смелости сообщить ей об этом, в качестве оправдания преступления, способного нарушить мое служение ремеслу и призванию, я воскликнула «Будет девочка!» На что она сурово ответила: «Естественно, а как же иначе?»

Мы сидели молча и смотрели, как идет дождь, как в нечистом бассейне тыкались друг в друга похожие на кротов золотые белесые рыбы.

Мне запомнился тот февраль, один из самых острых моментов калифорнийского внесезонья, когда из серых неживых потоков, из черных сиротских ветвей начинают вылезать жирные розовые коралловые соцветия – похоже на стремительные роды. Особенно бесстыдно и радостно это происходит у магнолий – как будто расцветает кусок мяса.

Земля, где тебе приходится выносить беременность, навсегда становится твоей – ты соединяешься с землей и водой и воздухом тонкими, но цепкими корешками. Связь эта – не обязывающая, но все же, в ситуации горькой бессвязности, ласкающая. Мы прорастаем в чужое/в чужбину своей чудовищно меняющейся плотью.

В оранжерее моя мать любила рассматривать растения, совершенно невозможные в нашей прошлой суровой петербургской жизни, – пластмассовые аляповатые орхидеи, но особенно – хищные зубастые растения, до которых она дотрагивалась узкими пальцами и надменной улыбкой Саломеи.

Пока она изучала душную оранжерейную флору, отложив очередной томик графа Толстого или Пруста или Заболоцкого (которого я и выбрала в итоге для положения с ней во гроб), я все безусловнее превращалась в огромное безобразное растение на грани перерождения. Пока она наблюдала, я вызревала, взращивала в себе Фросю. Я была тогда гораздо старше: думаю, человеческий возраст протекает нелинейно, кругами и рывками – в беременности я была древним существом, проживая несколько жизней одновременно.

Во мне происходило установление связей с той, которая скоро уйдет, и той, которая еще не родилась, происходило неосознанное впускание уходящей в себя.

Теперь, когда я вернулась сюда, в места нашей общности и нашего сомолчания, наших общих превращений, я постоянно натыкаюсь на нее в себе.

В старости мать стала невероятно наблюдательна – утратив свою губительную, стран-ную красоту она, сумевший состариться Нарцисс-удачник, вывернулась наружу и теперь с изумлением, с умилением замечала каждого вонючего бездомного с иглой в вене прямо на цветущем ирисами газоне парка, каждого кота и грозящего коту енота, каждое резное отражение в луже, каждую красочную безумную старуху, желающую отразиться в ней.

Все это от нее, из нее стало сейчас перехо-дить ко мне после той длившейся годами стадии горя, когда во мне дышала и шевелилась, сродни беременности, черная дыра катастрофы ее внезапного исчезновения.

Но затем черная дыра превратилась в разъятую раскаленную скрытую во мне нее, и мы снова смогли вернуться к непрерывному со/общению: вернувшись в Калифорнию, я смотрю на все ею – и это душераздирающее не/одиночество держит и веселит меня. Оно, она и есть мое внимание, и есть мое возвращение.

Чудесные превращения гусениц

«Достойный читатель, любящий искусство!» – так начинала Мериан свои книги о гусеницах.

Я всегда стремилась оживлять свои рисунки цветов гусеницами бабочками и подобными зверьками; однажды, наблюдая превращения шелковичного червя, я подумала – не претерпевают ли и другие гусеницы такое же превращение? Это все совершается по Божьему соизволению. Мне захотелось в этой моей книге представить Божественное чудо, прославить Бога как творца этих мельчайших червячков.

Внутри куколки, сжавшись, скукожившись, лежала еще не рожденная, не вполне переродившаяся, превратившаяся следующая ее жизнь, и тогда мать чертила ее на доске, воссоздавала живое, превращенное ею в мертвое, для другого образа жизни. Гусеница меняет хитиновый покров несколько раз, пока рост и линька не становятся невозможны, кожа темнеет и начинается нечто вроде процесса схваток, так называемая кожа/скелет сползает, и тогда ей наступает время окукливаться. На этом этапе тело гусеницы укорачивается и является куколка. Внутри куколки жизнь «замирает».

В/на куколке различимы будущие формы крыльев, глаз, ножек. Все еще прозрачная оболочка куколки начинает менять цвет и через нее можно видеть ту самую белесоватую жидкость – таинственный суп превращения.

За недели этот суп станет гораздо темнее, и можно будет начать различать формирующиеся члены будущего насекомого.

Бабочка появляется на свет, раскалывая головой оболочку куколки, выделяет в виде испражнений все накопленное за время превращения ненужное и сосредотачивается на высвобождении крыльев. Некоторые гусеницы ходят с крошечными рудиментарными крылышками, спрятанными внутри их тела, хотя, глядя на них, вы никогда бы этого не узнали. После того, как гусеница разрушила все свои ткани, за исключением имагинальных дисков, эти диски используют богатый белками бульон вокруг себя, чтобы подпитывать быстрое деление клеток, необходимое для формирования крыльев, усиков, ножек, глаз, гениталий и всех других признаков взрослой бабочки или мотылька. Имагинальный диск крыла плодовой мушки, например, может начинаться всего с 50 клеток и увеличиваться до более чем 50 000 к концу метаморфозы. В зависимости от вида определенные мышцы гусеницы и участки нервной системы во взрослой бабочке в значительной степени сохраняются. Одно исследование даже предполагает, что мотыльки запоминают то, чему они научились на более поздних этапах своей жизни в качестве гусениц.

Много лет назад, когда я увидела эту бабочку, столь щедро одаренную природой, я не могла не поразиться яркости и тонкости ее окраски и часто рисовала ее. Позже, когда, благодаря славе Господней, мне открылся метаморфоз, я все же долго не могла найти эту бабочку. Когда же мне удалось заполучить ее гусениц, я не могла сдержать своего восторга (подобного рода восклицания вызывают у ученых мужей, судивших работу Мериан, особое отвращение). Я содержала этих гусениц до июля на листьях яблонь или слив. Гусеницы эти самого яркого зеленого цвета, как весенняя трава, на спинке у них черная полоска и на каждом отделе тела еще видны как бы черные бусинки. Из этих бусинок растут очень жесткие волоски и по бокам тельца расположены ножки. Странно заметить, что, если эти гусеницы не находят еды, они могут приняться пожирать друг друга.

Когда такая гусеница достигает своего полного роста, она строит себе жесткий и блестящий кокон, овальный и яркий, как серебро, затем она сбрасывает предыдущую кожу и преображает себя в косточку/куколку. Этой косточкой она пребывает до середины августа, когда становится бабочкой редкой красоты. На серых крыльях мы видим розовые пятна. Днем бабочка спокойна, а ночью тревожится, и мечется, и летает очень быстро.