Полина Аистова – Осколки. Часть 2 (страница 5)

Я насыпал ему корма – полную миску, хотя он съел бы и половину, – и почесал за ухом. Персик довольно зажмурился, и я вдруг поймал себя на мысли, что завидую коту. У него не было воспоминаний. У него не было прошлого, о котором нужно жалеть. Только настоящее – миска корма, тёплый подоконник и хозяйская рука.

Я прошёл на кухню, заварил чай – на этот раз не на автомате, а осознанно, выбрав зелёный с жасмином, – и сел за стол. Персик, наевшись, запрыгнул на стул рядом и уставился на меня янтарными глазами.

– Что, Персик? – спросил я. – Не знаешь, что мне делать? Я тоже не знаю.

Кот моргнул и начал умываться, всем своим видом показывая, что проблемы хозяина – это проблемы хозяина, а у кота есть дела поважнее. Я усмехнулся – впервые за день. Горько, но всё же усмехнулся.

Я взял телефон и снова открыл фотографии. Лиза. В парке, на катке, в ресторане. Лиза смеётся. Лиза сердится (на одной фотографии она сдвинула брови и надула губы – наверное, я сказал что-то не то). Лиза смотрит на меня с нежностью. Я вглядывался в её лицо, пытаясь поймать хоть намёк на воспоминание.

Ничего.

Пустота.

Я открыл видео – то самое, где Персик и серый кот носились по комнате, а за кадром звучал её смех. Я прослушал его три раза подряд. Её смех был прекрасным – мелодичным, переливчатым, заразительным. От него хотелось улыбаться. Но я не помнил, как он звучал в реальности. Только в записи.

Переписка. Сотни сообщений. Я пролистал их от последних к первым. Добрые утра, спокойные ночи, обсуждение планов на выходные, споры о том, какой фильм посмотреть, фотографии еды, которую мы готовили вместе. «Люблю тебя». «Ты лучшее, что со мной случилось». «С тобой даже рутина – счастье». Я написал эти слова. Я их не помнил.

Телефон выскользнул из пальцев и упал на стол. Я закрыл лицо руками. В горле встал ком, который я не мог проглотить. Слёзы не приходили – только сухая, давящая тоска. Я сидел так, наверное, минут пять. А может, полчаса. Время потеряло значение.

Потом я встал, подошёл к окну. За стеклом темнело – майский вечер медленно перетекал в ночь, и на небе зажигались первые звёзды. Где-то там, в этом огромном городе, была Лиза. Или её не было. Я не знал. Я не помнил. Я ничего не знал.

Персик спрыгнул со стула, подошёл ко мне и потёрся о ногу. Я наклонился, погладил его – машинально.

– Ты, наверное, скучаешь по ней, – сказал я. – По своему другу. По серому коту. А я... я даже не могу по ней скучать, потому что не помню, как это – скучать по кому-то, кто был рядом.

Кот мяукнул. Я не знал, что он хотел сказать.

Я ещё раз посмотрел на телефон – на сообщение от Сони. «Родители Лизы написали заявление в полицию». Значит, завтра, возможно, меня вызовут. Или не вызовут. Или приедут сами. Я не знал, что меня ждёт. Но знал, что должен быть готов.

Я прошёл в спальню, разделся, лёг в постель. Персик запрыгнул следом и устроился в ногах, как всегда. Я выключил свет.

В темноте я лежал с открытыми глазами и слушал, как за окном шумит майский ветер. Где-то вдалеке лаяла собака. Слышались голоса – кто-то возвращался домой, смеялся, говорил по телефону. Обычная жизнь. А я лежал и думал о женщине, которую не помнил. О женщине, чьё лицо знал по фотографиям, чей голос – по видеозаписям, чья жизнь была мне чужой, но почему-то отзывалась болью в груди.

– Кто ты, Лиза? – прошептал я в темноту.

Ответа не было. Только ветер за окном и ровное дыхание Персика.

Я закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон. Без сновидений. Без голосов. Без ничего. Просто темнота. И тишина. И пустота, которая, казалось, стала моей единственной спутницей.

Глава 4. Показания

Утро началось не с будильника. Я проснулся сам – за несколько минут до того, как он должен был зазвенеть, – и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. В голове было пусто. Не та пустота, которая пугала последние дни, а просто – отсутствие мыслей. Благословенная, спасительная тишина, в которой не было ни страха, ни отчаяния, ни этой бесконечной тоски по женщине, которую я не помнил.

А потом тишина взорвалась звонком.

Телефон завибрировал на прикроватной тумбе, подпрыгивая на деревянной поверхности и издавая противный жужжащий звук. Я потянулся к нему, ещё не до конца проснувшись, и увидел на экране: «Мама».

Сердце ёкнуло. Я не звонил ей вчера. Не ответил на сообщение. Она, наверное, волновалась. Я провёл пальцем по экрану и поднёс трубку к уху.

– Алло, мам.

– Сынок! – её голос был бодрым, но в нём слышалась тревога. – Ну наконец-то! Я уже начала волноваться. Ты вчера так и не ответил. Что случилось? Ты заболел? Что-то на работе? Как ты? Как Лиза?

Вопросы сыпались один за другим, как горох из прохудившегося мешка. Я слушал её голос – тёплый, родной, – и чувствовал, как внутри всё сжимается. Как сказать ей? Как объяснить то, чего я сам не понимал?

– Мам, – сказал я, и мой голос прозвучал глухо, почти безжизненно. – Я не знаю, что случилось.

– В смысле – не знаешь? – она насторожилась. – Кирилл, ты меня пугаешь. Ты где? Ты дома? Что с твоим голосом?

– Я дома, – ответил я. – Мам... я не помню Лизу.

На том конце провода повисла тишина. Такая долгая, что я успел услышать, как за окном пролетела стая птиц, как где-то внизу хлопнула дверь подъезда.

– Что значит – не помнишь? – голос мамы изменился. В нём исчезла бодрость, осталась только растерянность и страх. – Кирилл, ты о чём? Ты же мне сам рассказывал про неё. Ты собирался сделать предложение. Ты показывал её фотографии. Как можно забыть?

– Не знаю, мама, – я провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами щетина – я не брился уже дня два, наверное. – Я проснулся позавчера. На полу в чужой квартире. Не помнил, где я. Не помнил, как там оказался. А потом... потом я посмотрел телефон. Там была её фотография. Переписка. Голосовые сообщения. Я жил с ней, мама. Я сделал ей предложение. И я ничего не помню. Совсем. Как будто её не существовало.

– Боже мой, – прошептала мама. – Кирилл... это... это, наверное, какая-то травма. Ты ударился головой? Может, стресс? Ты должен к врачу! Немедленно!

– Я знаю, – сказал я. – Я запишусь сегодня.

– Сегодня? – она повысила голос. – Нет, сейчас же! Кирилл, ты не понимаешь! Если ты потерял память – это серьёзно! Это не шутки!

– Мама, – перебил я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. – Я позвоню врачу. Сразу после работы. Обещаю.

Она что-то сказала – кажется, «обещаешь?» – но я не расслышал, потому что в этот момент в дверь позвонили. Резко, требовательно. Три коротких звонка, которые резанули по нервам, как ножом.

– Мам, – сказал я, вставая с кровати, – мне звонят в дверь. Я перезвоню.

– Кирилл, что там? Кто?

– Не знаю. Я сейчас.

Я натянул штаны – те самые, что валялись на стуле с вечера, – и, всё ещё прижимая телефон к уху, пошёл к двери. Заглянул в глазок.

На лестничной клетке стояли двое. Мужчины в строгих костюмах. Один – пожилой, с сухим обветренным лицом и холодными глазами. Другой – моложе, но с той же уверенной, хищной пластикой, от которой по спине побежали мурашки. У пожилого в руках была папка. У молодого – удостоверение, раскрытое и предъявленное прямо в глазок, хотя я его и не просил.

– Кирилл Сергеевич? – раздалось из-за двери. – Откройте, пожалуйста.

Я повернулся к телефону.

– Мам, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Не волнуйся. Всё будет хорошо.

– Кирилл, что происходит? Ты меня пугаешь!

– Ничего, мама. Правда. Я перезвоню. Обещаю.

Я сбросил звонок, сунул телефон в карман джинсов и открыл дверь.

– Кирилл Сергеевич Давыдов? – спросил старший.

– Да, это я.

Он показал удостоверение – я успел заметить герб, фотографию, какие-то печати. Майор юстиции Ковалёв. Следователь.

– Вы задержаны по подозрению в причастности к исчезновению Соколовой Елизаветы Павловны, – произнёс он ровным, безжизненным голосом, словно читал сводку погоды. – Пройдёмте с нами для дачи показаний.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри всё застывает. Ледяной комок страха опустился куда-то в живот, сжимая внутренности.

– Мне нужно одеться, – сказал я.

– Одевайтесь. Мы подождём.

Я закрыл дверь – не захлопнул, просто притворил, – и вернулся в комнату. Руки дрожали, когда я натягивал чистую рубашку. Мысли метались, как испуганные птицы. Задержан. По подозрению. Лиза. Следователь.

Персик, сидевший на подоконнике, проводил меня взглядом. В его янтарных глазах было что-то, чего я раньше не замечал. Не то сочувствие, не то вопрос.

– Всё будет нормально, – сказал я ему, хотя сам в это не верил.

Я вышел в коридор, надел кроссовки. Мужчины ждали на лестничной клетке. Старший – Ковалёв – кивнул и указал в сторону выхода.

– Идёмте.

Мы спустились по лестнице. Молодой мужчина шёл впереди, Ковалёв – за мной. Я чувствовал его взгляд на своей спине и не мог отделаться от ощущения, что иду на казнь. У подъезда стояла машина – тёмно-синий седан с тонированными стёклами, без опознавательных знаков. Меня посадили на заднее сиденье. Ковалёв сел рядом.

– Сначала в участок, – сказал он водителю, и мы тронулись.

Дорога заняла минут пятнадцать. Я смотрел в окно на просыпающийся город, на людей, которые шли на работу, на детей, которых везли в детский сад. Обычная жизнь. А меня везли давать показания по делу о пропавшей женщине, которую я не помнил.