Poli Sa – Власть денег (страница 27)

Я сделала шаг вперед. Ноги были ватными. Еще шаг. Рука сама потянулась к холодной латуни ручки.

Я вошла.

Тишина обрушилась на меня, как плотное, звукопоглощающее одеяло. Гул голосов оказался иллюзией - в зале было пусто. Только где-то в подсобке звенела посуда. Воздух внутри был сухим, теплым и невероятно чистым. После уличной спертой летней духоты и своего собственного кислого запаха я вдохнула его, как утопающий - и чуть не закашлялась. Мои легкие отвыкли от такой чистоты.

Я замерла всего в двух шагах от двери, чувствуя себя варваром, ворвавшимся в святилище. Пол под ногами - темное, отполированное дерево, в котором отражались мягкие светильники. Каждая деталь кричала о безупречности: ни пылинки на полках с бутылками, расставленными по цвету, ни развода на гигантских зеркальных часах на стене. Порядок. Абсолютный, почти пугающий своей стерильностью.

И он. В центре этого порядка.

Тимофей стоял за барной стойкой спиной ко мне. Он был в черной рубашке, тонкой, почти что шелковой на вид, идеально облегавшей мощный каркас его плеч и спины. Рукава были закатаны ровными, плотными валиками до локтей, обнажая предплечья с проступающими под кожей сухожилиями и венами. Он склонился над барной стойкой, проверяя что-то в толстой гроссбухе, и каждый мускул в его спине, каждая складка ткани на нем дышали сдержанной, железной силой и тотальным контролем. Он был как страж, как неотъемлемая часть этого безупречного пространства.

Сердце ушло в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Ошибка. Это была чудовищная ошибка. Какая я, в своей замызганной, пропахшей чужим злом одежде, могла рассчитывать на что-то здесь? Я принесла хаос в его совершенный мир. Сейчас он обернется, увидит это пятно на своем безупречном полу - и его взгляд, тот самый, сканирующий, выбьет из меня последние остатки достоинства, которых и так не было.

Я хотела развернуться и бежать. Просто исчезнуть. Но ноги снова предали. Они вросли в этот блестящий пол. Я стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела на него, как загипнотизированная. Ждала приговора.

Он не обернулся. Но что-то изменилось. Напряжение в воздухе, едва уловимая вибрация. Как будто сама тишина натянулась струной. Его спина под тонкой тканью рубашки, казалось, стала еще более неподвижной, сознательной.

И тогда, без видимой причины, он медленно, очень медленно, закрыл гроссбух. Не отложил - именно закрыл, поставив его на полку под стойкой с идеальной точностью. Потом повернул голову. Не всем телом. Только голову. И его взгляд, темный, неотразимый, как гравитация, нашел меня в полумраке у входа.

Ни удивления. Ни вопроса в приподнятой брови. Ничего. Только чистая, безраздельная фокусировка. Он смотрел. Так, как смотрел тогда в клубе, но сейчас между нами не было толпы, неона и шума. Была только эта оглушительная тишина и его взгляд, который скользил по моему лицу, по моей грязной рубашке, по рукам, бессмысленно сжатым в кулаки у боков. Он считывал все. Каждую деталь моего разгрома.

И на этот раз я не почувствовала привычного жгучего раздражения, желания спрятаться, отгородиться колкостью. Не было сил. Все, что было - это опустошение, вывернутое наизнанку. И странное, почти мистическое ощущение, что пусть видит. Пусть считывает. Пусть читает эту грязную, обрывочную историю, написанную на моей коже и в моих глазах. Мне нечего было больше скрывать.

Я стояла и позволяла. Позволяла ему видеть.

Его взгляд был физическим прикосновением. Он медленно скользил от моего лица вниз, к вороту рубашки, где, я знала, могли проступать розовые разводы от высохшей гадости. Задержался на сцепленных руках, на моих белых от напряжения костяшках. Потом снова поднялся к моим глазам. Не к зрачкам - сквозь них, будто проверяя настройку какого-то внутреннего прибора.

Я не моргала. Дышала мелко, поверхностно, боясь нарушить эту хрупкую, режущую тишину. Он видел. Видел не просто грязь. Он видел источник. Видел отпечаток локтя Ирен в моей согнутой, защитной позе. Видел, как мои плечи чуть подрагивали от адреналина, который все еще гулял по венам. Видел ту самую трещину в моей системе, о которой говорил в парке - не ту, романтичную, от встречи взглядов, а новую, грязную и уродливую, только что нанесенную.

И в его глазах не было ни жалости, ни брезгливости. Не было даже привычного мне раздражения на хаос. Был холодный, беспристрастный анализ. Как если бы он смотрел на сломанный, но ценный механизм, который принесли ему в мастерскую. Оценивал масштаб поломки. Искал точку приложения усилий.

Это было невыносимо. И в то же время - освобождающе. Никто, даже Сеня, не смотрел на меня так. Не видел всего. Он - видел.

И затем, когда казалось, что эта немая пытка взглядом продлится вечность, в его темных глазах что-то щелкнуло. Какое-то решение было принято. Окончательно и бесповоротно. Оно не отразилось на его лице - оно проявилось в действии.

Он медленно, с той же убийственной точностью, отвернулся от меня. К полкам. Его взгляд пробежал по рядам бутылок, отсекая лишнее. Он потянулся вверх, к самой верхней полке, куда обычно ставят то, что не для каждого. Его пальцы, длинные и уверенные, обхватили горлышко бутылки с темно-янтарной жидкостью. Текила. Хорошая. Не та, что пьют, чтобы забыться. Ту, что пьют, чтобы почувствовать.

Он поставил бутылку на стойку. Звук стекла о дерево был глухим, весомым. Потом взял две стопки - узкие, с тяжелым донышком. Поставил их рядом. Потом - маленькую керамическую солонку в виде совы. И, наконец, из холодильника под стойкой достал стеклянный контейнер, внутри которого лежали аккуратные, тонко нарезанные дольки свежего лайма.

Он собрал все это в свои руки - бутылку, стопки, соль, лайм. Движения были выверенными, ритуальными. В этом не было спешки. Была преднамеренность.

Затем он поднял на меня взгляд. Тот же взгляд. Но теперь в нем была не просто констатация факта. Было молчаливое, не требующее ответа предложение. Или приказ. Смотря с какой стороны посмотреть.

Он не кивнул, не сделал приглашающего жеста рукой. Он просто развернулся и пошел. Не к выходу. Вглубь зала. К двери, за которой видимо был его кабинет. Его частная территория. Территория абсолютного контроля.

Он шел, не оглядываясь. Уверенный, что я последую. Как будто это было единственно возможным продолжением сценария, который он только что прочитал во мне и одобрил к исполнению.

И самое страшное было в том, что он был прав.

Каждый его шаг по темному полу был мерным, беззвучным, как у крупного хищника, уверенного в своей территории. Он нес в руках ту самую текилу, соль, лайм - все, что казалось сейчас не предметами, а элементами какого-то тайного, важного ритуала. Ритуала очищения? Испытания? Принятия?

Я стояла, все еще вцепляясь в дверной косяк, как в последний оплот своего безумия. Разум, этот последний заложник здравого смысла, бился в истерике:

«Он сейчас уйдет в кабинет. Дверь закроется. И все. Это конец. Ты либо останешься здесь, в этом пустом зале, со своей грязью и стыдом, либо..».

Либо сделаешь шаг. Туда, куда он тебя ведет, не сказав ни слова.

Мои ноги снова решили за меня. Они оторвались от пола. Сначала одна, потом другая. Я не пошла - я поплыла вслед за ним, как лунатик, притянутая невидимой нитью. Мой взгляд упал на его затылок, на коротко подстриженные каштановые волосы, на мощную линию шеи. Я шла по его следам, и мне казалось, что я оставляю за собой грязные, влажные отпечатки на его идеальном полу.

Он подошел к двери кабинета, толкнул ее плечом - она была уже приоткрыта. Вошел внутрь. И не стал придерживать ее для меня.

Это был последний тест. Последняя граница. Порог.

Я застыла перед черным прямоугольником дверного проема. Изнутри лился мягкий, теплый свет лампы, падающий на кожаное кресло, край массивного деревянного стола. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы рассказать о нем больше, чем он сам того хотел. Та же стерильная чистота, но более... приватная. Насыщенная его присутствием.

Он поставил бутылку и стопки на стол. Звук был тихим, но в этой тишине - оглушительным. Он снял с полки небольшую тяжелую тарелку из темного камня, поставил рядом. Для лайма.

И только тогда, закончив приготовления, он обернулся. Он стоял по ту сторону стола, по ту сторону этого нового порога. Его руки лежали на спинке кресла, пальцы слегка сжимали кожу. Он смотрел на меня, стоящую в дверном проеме, с тем же выражением - ожидающим, безмолвно повелевающим.

«Заходи. Или уходи. Но решай сейчас.»

Воздух из кабинета пахнул кожей, старым деревом и им - его одеколоном, холодным и пряным. Это был запах его власти. Его контроля над этим пространством, а теперь, возможно, и надо мной.

Я сделала последний, решающий шаг через порог. Пол под ногами здесь был другим - теплым, покрытым тонким ковром. Я вошла в его мир. Добровольно.

Глава 11.

Она не села.

Это первое, что мой мозг зафиксировал, прежде чем успел осознать остальное. Не села в предложенное кресло, не прильнула к нему в поисках опоры. Она застыла посреди пространства моего кабинета, как неверный экспонат в идеально расставленной витрине. Расстояние между нами - три метра чистого, темного паркета - казалось вдруг пропастью. И она стояла на том краю, вся в этой